Наградные документы на ЕК 1914.

[kid74]

1921 год

Интересно, 1921 год, в Германии всё печально: репарации, суперинфляция. Кто в это время озадачился награждением солдат, кому до этого было дело?

С Уважением, Кирилл

 

[Андрей Пустоваров]

Интересно, 1921 год, в Германии всё печально: репарации, суперинфляция. Кто в это время озадачился награждением солдат, кому до этого было дело?

С Уважением, Кирилл

Германия, 1921 год Это миллионы людей, миллионы людей, которые ежедневно ходят на работу, исполняют поставленные задачи.. У кого то работа заполнять документы.

На этом месте вспомнил Парфенова с его передачей "Намедни". Не думаю, что посмотревшему все выпуски "Намедни" можно выдать сертификат как специалисту по советской истории, но по истории Германии таких знаний фалеристу не помешало бы.

Читал как то мемуары Себастиана Хафнера (1907 — 1999) "Биография одного немца. Воспоминания 1914-1933 гг."

Пара фраз оттуда о тех временах


После Капповского путча (март 1920 года) у нас, у школьников, пропал всякий интерес к текущей политике. Все политические течения успели так или иначе опозориться, и она утратила для нас всякую привлекательность. Наша "Старая Пруссия" самораспустилась. Многие нашли себе другие интересы: одни принялись собирать марки, другие увлеклись фортепиано или театром. Лишь некоторые остались верны политике, и тут мне впервые бросилось в глаза, что это были, как правило, самые глупые, грубые и несимпатичные. Они быстро вступили в "правильные" организации, будь то Национал-германский югендферайн или Союз имени Бисмарка (гитлерюгенд, напоминаю, еще не существовала), и вскоре уже демонстрировали нам в школе кастеты, резиновые дубинки и даже "палки-убивалки", хвастались своим участием в ночных акциях по расклейке или срыванию плакатов и начали разговаривать на своем особом жаргоне, отличавшем их от прочих. Еще они стали вести себя не по-товарищески по отношению к нашим ребятам-евреям.
С одним из них мы сидели за одной партой и как-то раз, это было вскоре после Капповского путча, на очередном скучном уроке я увидел, что он все время чертит у себя в тетради какие-то странные фигуры. Пара ломаных линий, образовывающих неожиданный и очень приятный симметричный орнамент, похожий на коробочку. Я немедленно впал в искушение начертить такой же.
- Что это? - спросил я шепотом, потому что все-таки шел урок, хоть и скучный.
- Антисемитский значок, - коротко шепнул он мне в ответ. - Его носили на касках люди из отрядов Эрхардта. Он означает: "Евреи, убирайтесь вон". Надо знать.
И продолжал бегло чертить дальше.
Так я впервые познакомился со свастикой. Это было единственное, что оставил после себя Капповский путч. Потом этот значок стал встречаться все чаще.




Наступил новый, 1923 год. Возможно, именно этот безумный год наложил на нас тот неизгладимый отпечаток, который до сих пор воспринимается всем остальным человечеством как признак непредсказуемости и дикости немцев, хотя исконному "немецкому характеру" на самом деле были и остаются чужды как циничные фантасмагории, так и нигилистические ликования по поводу возможных катастроф. Или вошедший тогда в моду "динамизм", тут же сделавшийся для всех самоцелью. Целому поколению немецкой молодежи как будто удалили некий орган души, причем именно тот, который придает человеку уверенность, равновесие, пусть даже приземленность, однако в то же время позволяет ему ощущать, что такое совесть, разум, опыт, верность идеалам, мораль или страх божий. Целое поколение решило для себя тогда - или уверовало, - что может обойтись без прошлого. Тем более что несколько лет до этого и не могли стать для него ничем иным, кроме как хорошей школой нигилизма. В 1923 году ученики этой школы получили путевку в жизнь.
Ни один народ не испытал того, что испытали в 1923 году немцы. Мировую войну помнят все, многие помнят революцию, кризисы, забастовки, перераспределение благ, обмен денег. Однако никому не довелось пережить такого чудовищного, даже нелепого обвала, который достался тогда на долю немцев. Никто никогда не видел подобного всенародно-карнавального вертепа, когда не только деньги, но и вообще все ценности превращаются в ничто. 1923 год сделал Германию легкой добычей не только для нацизма, но и для любой, самой немыслимой авантюры. Психологические и политические корни нацизма уходят далеко в глубь истории, мы в этом сейчас уже убедились. Однако в том году сложились его самые безумные черты: холодная злоба, дикорастущий беспредел, "закон - это то, что полезно нам" и "для нас нет ничего невозможного". Меня охватывает дрожь при одной мысли, что после новой войны, может быть, всей Европе предстоит пережить такой же 1923 год, если не найдется хотя бы нескольких умных людей, чтобы вовремя договориться о мире.


Начало нового, 1923 года ознаменовалось новой волной патриотизма, почти как в 1914 году. Пуанкаре захватил Рурскую область, правительство призвало людей к пассивному сопротивлению, а немецкое население все больше ощущало себя оскорбленным и униженным - наверное, даже сильнее, чем в 1914 году, потому что с тех пор у него накопилось еще больше лишений и разочарований. О, конечно, "народ восстал", проявил душевную стойкость и готовность; вот только к чему? К очередной жертве? К войне? Было неясно. На самом деле от народа никто ничего не ждал. Да и "Рурская война" не была настоящей войной. В армию никого не призывали. "Вестей с фронта" тоже не было. Так и не обретя конкретной цели, воинственный пыл народа угас сам по себе. Хотя на улицах каждый день собирались люди, чтобы хором декламировать "Клятву Родине" из Шиллерова "Вильгельма Телля".
Постепенно все это стало выглядеть смешным, если не сказать неприличным, потому что это был спектакль без публики. За пределами Рурской области не происходило вообще ничего. В самой Рурской области продолжалась своего рода оплачиваемая забастовка. Выплачивались не только зарплаты рабочим, но и дивиденды их хозяевам, причем очень неплохие, о чем стало известно лишь потом. Что же это было: проявление любви к Отечеству или всего лишь желание вернуть свои деньги, и к тому же с прибылью? Прошло еще несколько месяцев, и "Рурская война", столь многообещающе начавшаяся клятвой Вильгельма Телля, стала явственно попахивать коррупцией. Но теперь она никого больше не волновала. Что будет с Руром - какая разница, если у тебя самого в доме творится черт знает что.

 

[Андрей Пустоваров]

Интересно, 1921 год, в Германии всё печально: репарации, суперинфляция. Кто в это время озадачился награждением солдат, кому до этого было дело?

О награждениях

В 1921 году из-за отсутствия официальной, государственной, немецкой почетной медали в память о мировой войне 1914-18 годов, "Союз национально сознательных солдат" возобновил создание военной памятной медали, которая была запланирована еще во время войны.

Немецкая Памятная медаль Мировой войны ("Немецкий почетный легион")

Немецкая Памятная медаль Мировой войны ("Немецкий почетный легион") Deutsche Ehrendenkmünze des Weltkriegs (Deutsche Ehrenlegion) Еще во время войны, примерно с осени 1917 года, в официальных кругах Германской империи велись дискуссии о предполагаемом создании военной памятной медали. После...

alteorden.com

 

[Андрей Пустоваров]

Силезский орел 1921 года

Документы на Силезских орлов.

Если я правильно понял, то на артиллериста. Подпись оригинальная, не факсимильная.

alteorden.com

 

[kid74]

Силезский орел 1921 года

Документы на Силезских орлов.

Если я правильно понял, то на артиллериста. Подпись оригинальная, не факсимильная.

alteorden.com

На "Силезкого" понятно - могли выдавать "общества" свидетельство на право ношения - цена вопроса цена бумаги. Но вот с бумажкой на ЕК2 нужно же было выдать и сам крестик, а по ценам 1921года на сколько миллионов (или миллиардов) марок он тянул? )

С Уважением, Кирилл

 

[Андрей Пустоваров]

На "Силезкого" понятно - могли выдавать "общества" свидетельство на право ношения - цена вопроса цена бумаги.

Силезского.

Кстати фландрский крест был тоже учрежден в 1921 году. Бумажка бумажкой, но кресты люди ведь тоже покупали, значит было на что.

Но вот с бумажкой на ЕК2 нужно же было выдать и сам крестик, а по ценам 1921года на сколько миллионов (или миллиардов) марок он тянул? )

Здесь море ньюансов.

Государство ведь все равно функционировало. И армия была. И сапоги солдатам выдавали. А они то подороже креста то были.

Опять таки, однозначно были запасы неврученок, заказанных ранее.

Опять таки, вполне возможно, что это всего лишь перевыдача временного удостоверения.

Опять таки, можно поговорить и о инфляции. Вот пара фраз

После ноябрьской революции 1918 года Версальский мирный договор 1919 года обязывал Германию выплачивать репарации победившим державам (в частности, Франции). Немецкие репарации должны были выплачиваться в золотых марках, иностранной валюте и товарах. В январе 1920 года марка по отношению к доллару США стоила всего одну десятую от своей стоимости в августе 1914 года.

Другие страны, участвовавшие в войне, также пострадали от последствий мирового конфликта. В 1921 и 1922 годах произошел глобальный экономический спад. Немецкая экономика смогла восстановиться в этот период. Девальвированные заработные платы и доходы действовали как демпинг заработной платы. Рост немецкой экономики был более сильным, чем в экономиках стран-победителей.

В октябре 1921 года марка составляла еще одну сотую часть своей стоимости в августе 1914 года, а в октябре 1922 года — только одну тысячную. Инфляция ускорилась настолько, что чеканка монет не успевала за ней. Единственными монетами, которые указывают на начало инфляции, являются монеты номиналом 200 и 500 марок, отчеканенные в 1923 году из алюминия. Однако к тому времени их номинальная стоимость была настолько низка, что они не имели никакого значения в денежном обращении.

Государство ведь печатало деньги, а вот людям приходилось выживать.

Вот так описывает Хаффнер инфляцию

Cобственно, в обесценивании марки не было ничего нового. Моя первая сигарета, которую я тайком выкурил в 1920 году, уже тогда стоила 50 пфеннигов. К концу 1922 года цены на сигареты возросли в десять, а то и в сто раз по сравнению с довоенным уровнем, а за 1 доллар давали около 500 марок. Но это происходило постепенно: зарплата, гонорары и цены росли примерно с одной скоростью. Было неудобно считать в больших числах, но необычного в этом ничего не было. Люди говорили о "повышении цен", как о чем-то, что волнует их меньше прочих проблем.

И вдруг марка спятила. Уже вскоре после Рурской войны доллар подпрыгнул до двадцати тысяч, задержался немного, потом достиг сорока тысяч, опять задержался, а потом с небольшими паузами, рывками, повел счет на десятки и сотни тысяч. Никто не мог объяснить, как это произошло. Мы, протирая глаза, следили за происходящим, как за каким-то природным катаклизмом. Все только и говорили, что о долларе, а потом как-то так случилось, что он полностью разрушил нашу привычную жизнь.

Те, у кого был счет в сберкассе, ипотека или просто деньги в заначке, в один момент просто лишились всего. Почти сразу исчезла разница между теми, кто откладывал последний грош себе на похороны, и теми, кто владел громадными состояниями. Все было аннулировано. Многие пытались перевести свои деньги в другие банки или в другие формы, просто чтобы посмотреть, что получится. Не получилось ничего: все, у кого было хоть что-то, лишились всего и были вынуждены направить свои мысли в другом, теперь уже самоспасательном направлении.

Стоимость жизни возрастала такими же скачками, потому что торговцы следовали за долларом по пятам. Полкило картошки, еще вчера стоившее пятьдесят тысяч марок, сегодня уже стоило сто тысяч; а зарплата в шестьдесят пять тысяч марок, принесенная человеком домой в пятницу, во вторник могла уйти вся на покупку блока сигарет.

Что было делать? И тут люди открыли новый островок безопасности: акции. Это была единственная форма вложений, которая хоть как-то сопротивлялась обвалу. Не всегда регулярно и не всегда в достойных суммах, однако акционерные компании платили. Каждый чиновник, каждый сотрудник, каждый чернорабочий сделались акционерами. Чтобы купить себе поесть, им достаточно было продать свои акции. В дни выплат они осаждали банки, и стоимость акций взлетала под небеса. Банки лопались от денег. Новые, никому ранее не известные банки появлялись, как грибы из-под земли, и получали фантастические дивиденды. Биржевые отчеты ежедневно читала вся страна. Иногда некоторые акции падали, и вместе с ними тысячи людей падали на социальное дно. В конторах, на фабриках, даже в школах шепотом обсуждались биржевые новости.

Хуже всего пришлось старикам и людям не от мира сего. Многие шли нищенствовать, многие кончали с собой. Молодым и бойким жилось неплохо. В считанные часы они становились свободными, богатыми, независимыми. Ситуация была такова, что инерция мышления и надежды на прошлый опыт карались голодом и гибелью, а импульсивность и быстрая реакция на перемены вознаграждались внезапным чудовищным богатством. Человек мог стать директором банка в двадцать один год, школьник мог играть на бирже, пользуясь советами своих чуть более старших товарищей. Они носили галстуки а-ля Оскар Уайльд, устраивали банкеты с шампанским и содержали своих вдруг быстро посмирневших отцов.

Среди горя, отчаяния и нищеты процветала бурная, горячая молодость, царили жажда наслаждений и атмосфера всеобщего карнавала. Наконец-то деньги были теперь у молодых, а не у стариков; да и сам характер денег изменился настолько, что они могли лишиться своей ценности в течение нескольких часов, поэтому их тратили, не считая, как никогда прежде или после, и совсем не на то, на что их тратили старики.

Внезапно появилось множество баров и ночных клубов. Юные парочки толпились в кварталах развлечений, как в фильмах из жизни высших десяти тысяч. Повсюду все, торопясь насладиться, были заняты любовью. Даже любовь подверглась инфляции. Было самое время ловить шансы, и массы вынуждены были новым богачам эти шансы предоставлять.

Был открыт "новый реализм" любви. Это был всплеск беззаботной, веселой, быстрой и легкой жизни. Неудивительно, что романы тоже развивались быстро и без особых прелиминариев. Молодые люди, учившиеся любви в те дни, миновав стадию романтики, попадали прямо в объятия цинизма. У нас и у моих сверстников было все-таки не так. Нам тогда было лет по пятнадцать-шестнадцать, и мы отставали года на два, на три. Через несколько лет, вступая в роль любовников с жалкими двадцатью марками в кармане, мы с завистью вспоминали старших, успевших поймать свой шанс. Нам тогда удалось лишь заглянуть в замочную скважину, но и этого было достаточно, чтобы уловить и навсегда запечатлеть в памяти дух времени. Редкая удача - попасть на вечеринку старших, где наверняка будут происходить безумства, незрелый разгул до изнеможения и легкое похмелье наутро от перебора коктейлей; сказочные приключения старших, лица которых были потом отмечены следами вчерашней ночи; неожиданный, возбуждающий поцелуй ярко накрашенной дивы...

Была у этой картины и изнанка. Нищих вдруг расплодилось великое множество; количество сообщений о самоубийствах в газетах также сильно возросло, а полицейскими объявлениями о розыске "взломщиков, не оставивших явных следов", пестрели все афишные тумбы, ибо воровство и грабежи случались везде и всюду в самых крупных размерах. Однажды я увидел старую женщину, - возможно, я должен был бы сказать "даму", - как-то странно сидевшую на скамейке в парке. Вокруг нее собралась маленькая толпа. "Умерла", - сказал один. "От голода", - добавил другой. Я даже не особенно удивился. Мы дома тоже частенько голодали.

Да, мой отец был одним из тех, кто не понял или не желал понимать этого времени, как прежде не желал понимать войну. Следуя правилу "прусский чиновник не может быть спекулянтом", он не покупал акций. Тогда мне это казалось упрямством, совсем не подходящим ему как личности, потому что он был одним из умнейших людей, которых я знал. Сейчас я его понимаю. Сейчас, глядя в прошлое, я могу в какой-то мере даже ощутить то отвращение, с которым он воспринимал всю эту "беспардонность" и ту свою к ней нетерпимость, которую он скрывал за банальными фразами вроде: "Не может быть того, чего быть не должно". К сожалению, практическую свою реализацию эти высокие принципы обретали лишь в анекдотах. А анекдоты могли запросто обернуться трагедией, если бы моя мать вовремя не приспособилась к новой ситуации по-своему.

 

[Андрей Пустоваров]

Вот так и складывалась наша жизнь, жизнь семьи высокопоставленного прусского чиновника. Тридцать первого или первого числа каждого месяца отец получал жалованье, на которое мы и жили - вклады и счета в банке давно обесценились. Чего стоило его жалованье, понять было трудно, каждый месяц оно было разным; один раз сто миллионов означали большие деньги, другой раз и полумиллиарда хватало лишь на мороженое. Во всяком случае, отец старался покупать проездной на метро сразу, чтобы по крайней мере весь следующий месяц ездить на работу и домой бесплатно, хотя путь на метро был неудобен и отнимал много времени. Второе, что отец делал сразу после получки, была оплата счетов за квартиру и нашу учебу, а потом мы всей семьей ходили к парикмахеру. Все, что после этого оставалось от получки, отдавалось матери, и на следующий день все, включая кухарку (но, естественно, исключая отца), вставали в четыре или пять часов утра и ехали в такси на рынок. Там закупалось все, что только возможно, и месячное жалованье старшего советника по правительственным делам полностью уходило на приобретение наименее скоропортящихся продуктов. Огромные сыры, целые свиные ноги, картошка пудами - все это грузилось опять-таки в такси. Если не помещалось, кухарка с нашей помощью нанимала мальчика с тележкой. Часам к восьми утра, то есть еще до школы, мы возвращались домой, зная, что запаслись провиантом по крайней мере на месяц. Но это было и все, то есть денег на что-либо еще уже не оставалось. Теперь целый месяц денег ждать было неоткуда. Иногда откуда-то приходили запоздалые гонорары или проценты, но чаще мы весь месяц голодали, как церковные крысы, не имея даже мелочи, чтобы проехать на трамвае или купить газету. Не знаю, что бы стало с нашей семьей, если бы в ней случилось несчастье - кто-то бы тяжело заболел или еще что похуже.


Для моих родителей то время, наверное, было жестоким и трудным. Для меня же оно было скорее необычным, чем враждебным. То, что моему отцу приходилось ездить на работу сложным и кружным путем, означало, что его не было дома целый день, а у меня была масса абсолютно свободного и никому не подконтрольного времени. Карманных денег мне давно уже не выдавали, но у меня были старшие приятели, богатые в самом прямом и полном смысле слова, и напроситься к ним на одну из их безумных вечеринок было нетрудно, ибо стоило это им немного. Мне удалось выработать определенное равнодушие как к нищете у нас в доме, так и к богатству приятелей. Я не страдал от первого и не завидовал второму, а просто находил все это необычным и, следовательно, интересным. Суть в том, что в реальной жизни того времени, сколь бы она ни казалась увлекательной, участвовала лишь небольшая часть моего "я". Гораздо сильнее увлекал меня мир книг, в которые я погружался: там-то главное мое "я" и пребывало. Я читал "Будденброков", "Тонио Крёгера", "Нильса Лина" и "Мальте Лауридса Бригге", стихи Верлена, раннего Рильке, Георге и Гофмансталя, "Дориана Грея" Уайльда, "Флейты и кинжалы" Генриха Манна...