рассказы о коллекционерах

«ДУРАК!..»


Май, середина дня… Прохаживаюсь перед своими клеенками по тротуару. Рядом останавливается мужчина моих лет с незажженной сигаретой в руке и кожаной сумочкой в виде сундучка в другой. Похоже, клиент находится под шофе.


— Дай прикурить, — сразу же на «ты» просит он, обдавая меня перегаром.


— Не курю. И другим не советую, — поморщившись, отвечаю я.


— Тоже, советчик нашелся! — ни с того, ни с сего вскипает мужчина. — Жену поучи щи варить! Дурак!


На последнем ругательстве я с правой въезжаю оскорбителю по скуле. Не очень удачно: на спину он не падает, а оказывается в «раковой» позе. Отшагиваю в сторону. Выпивший с усилием встает, поднимает свой «сундучок». Нет, в драку не лезет. Зато громко обещает:


— Ну, подожди! Ты здесь постоянно стоишь — так я еще вернусь! И не один! Посмотрим тогда, кто здоровее! Морду в ж… превратим!


Угроза вполне реальна. Не сегодня-завтра явится сюда в компании двоих-троих приятелей, да еще и вооружившись какой-нибудь арматуриной, и быстро стану я тогда бедным… Посему, пытаясь себя хоть частично обезопасить, подскакиваю к агрессивному клиенту и выдергиваю у него из нагрудного кармана рубашки виднеющийся краешком документ. Отбегаю на несколько шагов — мужчина в драку не кидается, топчется на месте, продолжая ругаться и восклицать: «Отдай!» — и раскрываю красную «корочку». Оказывается, это — пенсионное удостоверение офицера запаса Вооруженных Сил России. Отставной майор, да еще и с фамилией одного из прославленных русских полководцев.


— Слышь, деятель, — захлопываю я документ. — Ты чего же это на своих наезжаешь? На штаны-то мои посмотри!


Одет я был тогда в старые армейские брюки защитного цвета с вшитым цветным кантом. Обзыватель оценивающе пялится на них, а потом начинает каяться:


— Слышь, брат, ошибочка вышла… Не признал, прости, извини…


Вопрос о сатисфакции уже не поднимается.


— Ну и ты меня извини, — возвращаю я удостоверение владельцу. — Что не сдержался. Но слова-то вдругорядь выбирай, а то ведь за подобное и на нож нарваться можно… Особенно если сцепишься с тем, кто зону топтал.


— Да я… Сам не знаю, как оно… Вырвалось…


Недавний агрессор чуть ли не лезет целоваться.


— Ты ж здесь еще немного постоишь? — интересуется он.


— А куда я с подводной лодки денусь? Мне только книги по сумкам не меньше часа рассовывать.


— Да я… Уже через пять минут вернусь! — срывается с места новоявленный приятель.


Возвращается он, правда, только через четверть часа — оказывается, бегал в ближайший магазин за пивом. Принес две бутылки, усиленно пытается угостить.


— Ну не пью я на работе, — отбиваюсь от сменившего гнев на надоедливую милость «полководца», — и не проси.


А он, запасшись вместе с пивом и спичками, торчал в тот день рядом со мной еще долго, пока не выхлебал в одиночку обе «Балтики». Еле-еле домой его спровадил.
 

ПЯТЬ ИЛИ ПЯТЬДЕСЯТ?


Случилось это, помнится, в апреле 2005-го. Едва в тот день разложился, как ко мне подковыляла бабушка-божий одуванчик. С лицом, сморщенным как печеное яблочко. В белом платочке, в выгоревшем до неопределяемого цвета старинном болоньевом плаще, мужских суконных ботах «прощай, молодость» и толстых вязаных чулках. В руках старушка — на вид лет под восемьдесят — держала толстую клюку.


— Сынок… — голосом умирающего лебедя произнесла она. — Ты тока продаешь, али как?


— И «али как» тоже, бабуля. А у вас что, книги имеются?


— Ой, сынок! — частит божий одуванчик. — У мине от деда стоко много их осталось, стоко много… Старый пенек, всё покупал, идиёт малахольный. Они мине не нужны, я их выбросить хотела… Почем возьмешь?


По опыту я уже знал, что когда изначально утверждали, будто бы предлагаемые книги собирались выкинуть (отдать в детский дом, госпиталь, школу), а потом резко переходили к «почем возьмешь?», передо мной почти наверняка оказывался жадный человек. Что ж, сейчас и проверим…


— Бабуля, я по дорогой цене книги не покупаю, да при том еще и беру с разбором. Если так устроит — что ж, тогда могу подойти, пересмотреть, выбрать.


— Сынок, а вот ежели ты усё возьмешь, гамузом, я так задешево отдам, так задешево!


И божий одуванчик для пущей убедительности прижмуривает глазки.


— Ну и почем же конкретно?


— Ой, сынок, да хотя б уж по пиддисят рублёв за книжку дашь — и господь с тобой…


— Да ты что, офонарела? — изумляясь эдакой наглости, на автомате перехожу на «ты». — Я сам по двадцать-тридцать рублей в среднем за книгу торгую, а чтоб по полста покупать… Потом-то по какой же цене реализовывать?


— Сынок, да что ж ты так теряесься-то! — возвышает голос бабуля. — Да я ж специяльно племянницу в мага′зин посылала. Она мине и сказала, что там кажная книжка — по сто рублёв и боле. Вот ты у меня по пиддисят-то возьми, а сам по сто рублёв опосля продавай, в большой выгоде будешь.


— У меня по магазинной цене литературу никто приобретать не сподобится, — хмыкаю я. — Да там и книги все новые, а у тебя, небось, одно старье, да еще и макулатуры полно. Ей же в скупке вся цена — пятьдесят копеек за килограмм.


— Побойся бога! Мои старые куда лучче новых! И дорогее! Сделай доброе дело, помоги старому человеку… По пиддисят рублёв…


— Бабуля, становись рядом, да и торгуй на здоровье. Хоть по сто пятьдесят, хоть по тысяче — никто не запрещает…


— Я больная, книжки чижелые, а у мине на них доку′ментов нет! А ты должон, ты обязан! — убеждает старушка. — Бабушку пожалеть. По полста рублёв…


— Ну, знаешь… Я такой же пенсионер, как и ты. Насчет жалости же и обязанностей — это давай, вон, к государству обращайся.


— Ты не такой! — вскрикивает божий одуванчик. — Ты здоровый! Эвон скоко книжек кажин день тягаешь! А мине не сегодня-завтра на погост отнесут… Помоги! На хлебушек! По пиддисят!


— Слушай, иди отсюда! — окончательно лопается у меня терпение. — Что я тебе, благотворительное общество? Своей бы семье на хлебушек подзаработать…


И тут бабуля на глазах распрямляется, а из печеного яблочка враз проглядывает злющая баба-яга. Мгновенно окрепшим голосом с угрожающими нотками она уточняет:


— Ну так что, не возьмешь, значит, усе по пиддисят?


— Сказал же: нет…


— Чтоб твои книжки огнем сожгло! — поняв, что дело не выгорело, грозит мне баба-яга костлявым кулаком. — Чтоб их водой залило! Чтоб тебя лихоманка разбила! И всех твоих сродственников тоже! Чтоб ты чирьями оброс, идиёт треклятый! Чтоб тебе сгнить заживо, гад ползучий!


Секундная пауза — и характер ругательств меняется, а крик усиливается.


— Спикуль! Мошенник! Ворюга! На моем горбу в рай въехать хотит!


— Бабка, мне единственно от тебя надо, чтоб отсюда свалила побыстрее. А в рай — это как раз ты сама на мне «по пиддисят рублёв» въехать собиралась. И вообще: не ори так громко, а то паралик хватит, в момент на Северном кладбище пропишешься.


— Не дождесся, сукин ты сын! — уже вопит баба-яга. — Я еще твоих унуков переживу! — И демонстрирует мне комбинацию из трех пальцев. — Фиг тебе! На! На! На! Получи!


Не удовлетворившись одной дулей, сует под мышку клюку, и вот уже в мою сторону выставлены два кукиша, оканчивающиеся желтыми, давно нестриженными ногтями.


— Выкуси! Выкуси! Эвон я чичас до милиции-то дойду, они те живо в бараний рог скрутят! Ишь, чего удумал! Мине на Северный! А тибе — у тюрьму!


…Божий одуванчик еще долго бесновался около клеенок. Потом в бессилии ткнул клюкой в воспоминания маршала Жукова и поковылял своей дорогой…


А после обеда в тот день букинистику своим вниманием почтила другая бабушка — возраста начинающей пенсионерки и весьма плотненькая. Конкретно ее заинтересовал «отдел детской литературы». Переглядев с десяток книг, женщина выбрала солидный том сказок Андерсена. Разогнулась, держа его в руке.


— Сколько просите?


— Тридцать рублей.


— А это еще почему так дорого? У вас книжки старые, они должны быть дешевые, — делается упор на слово «должны».


— Однако ведь не сто рублей я заломил. И потом: состояние тома отличное, обложка твердая: даже не картон, а ледерин, плюс иллюстрации имеются. Черно-белые, правда, зато немалым числом… Ну, хотите, берите за двадцать пять.


— Все равно дорого.


— Хм. Сколько же, по-вашему, за это издание было бы в самый раз?


— Ну… — задумывается Плотненькая, и на лице ее отражается сложная гамма чувств. — Ну… Десять рублей… А лучше бы за пять.


— Ага, конечно. У нас проезд в автобусе уже дороже стоит. Это, выходит, если с советскими ценами сравнить, дешевле пятака? Нет, не спорю: была лет сорок-пятьдесят назад такая серия «Мои первые книжки». Брошюрки в мягкой обложке, листов на десять-двенадцать. Все именно по пять копеек и стоили. А издание, вроде того, что вы в руках держите, тянуло тогда от полтинника и выше.


— Ну, мне тут лясы-балясы рассусоливать некогда. За десять рублей отдаете?


— Нет, конечно.


— Подавись тогда ей! — с размаху швыряет Андерсена поверх других книг Плотненькая. Однако не уходит, а начинает «говнять товар»: — У тебя книжки старые! Они грязные, рваные, противные! Ты их у бомжей скупаешь! Ты их на помойке собираешь! Ты их в библиотеках воруешь! По тебе давно решетка плачет!


— Ясное дело, рыдает. А вот продавай я литературу по пять рублей, так и от бомжей, и с помойки, и краденая — в опте бы все за счастье пошло?


«Говнятельница» секунд пять трудно размышляет, а затем, боевито всхрапнув, харкает на ближайшие тома:


— Тьфу на твои книги! Тьфу! Гад, скотина, сволочь!


— Мадам! А ведь за такое я тебя саму оплевать могу! — делаю я к ней шаг.


— Милиция! — сиреной взревывает Плотненькая. — Спасите! Помогите! Убивают!


— Совсем сблындила? — удивляюсь я. — Чтоб я об тебя руки марать стал?


— Что, испугался? — сбавляет она голос. — Вот завтра с ментурой сюда приду, так небо с овчинку покажется! Ты меня еще попомнишь, негодяй!


…Вытирая влажной тряпкой книги, размышляю, что всем мил был бы, покупая литературу с рук по пятьдесят рублей за том, а продавая оную потом по пять. Или и тогда недовольные нашлись бы? «А почему не по сто и не по рублю!»


«ТЫ КНИГИ БЕРЕШЬ?»


Стою возле книг и раздумываю: начинать ли уже их укладывать в сумки, либо еще с полчасика обождать — выручка нынче ну просто никакая. Подле меня останавливается мордатый небритый мужик неопределенного возраста, в камуфляжных брюках и грязно-белой майке-безрукавке.


— Ты книги берешь? — с места в карьер панибратски обращается он ко мне.


— Извините, а что именно вы подразумеваете, употребляя в данном случае глагол «берешь»? — переспрашиваю я нарочито интеллигентным тоном.


— Ты чо, блин, туго всасываешь? — повышает голос мордатый. — Я еще раз спрашиваю: ты книги берешь?


— А я еще раз желал бы уточнить: какой смысл вы вкладываете в данном конкретном случае в глагол «берешь»?


— Ты тупой или нерусский? Я, так и разэдак, последний раз спрашиваю: ты книги берешь?


— Берешь, в смысле, на реализацию; берешь, в смысле, покупаешь; или, может, вы просто мне какую-то литературу придарить хотите? — продолжаю вежливо конкретизировать я.


— Ну ни хрена себе, раскатал губенки! — возмущается мордатый. — Подарить ему, как же! Разогнался на последней скорости! Да конечно же продать!


— Не интересует, — коротко отвечаю я.


— А это еще почему?


— А тебе, блин, не один хрен, так и разэдак, по какой именно причине? — резко перехожу я на тон Предлагателя-грубияна. — Тупой, что ли, или нерусский? Да я те сейчас десять пальцев загну, и все будет «не беру»!


— Ну ты хоть одну причину назови, — сбавляет тон мордатый.


— Одну? Без проблем. Скажи, вот у меня литературы здесь много? — тычу я пальцем в сторону клеенок, решив немного пошутковать.


— И что с того?


— Да то, что всё это мне люди принесли совершенно бесплатно, а я еще и выбирал: это взять, от того отказаться. И еще несут, несут, несут… Сумками, мешками, ящиками! Так какого же кляпа мне что-то за деньги у тебя покупать?


Мордатый озадаченно приоткрывает рот: дубинисто соображает. Затем, натурально, негодует:


— Ни фига себе, олигархом устроился! Сидит здесь, понимаешь, как именинник и на говне сметану сбивает!


— Становись со своим говном рядом, а я погляжу, много ли сметаны добудешь, — предлагаю я.


— Я пока не вольтанулся, чтоб с макулатурой посеред улицы сутками торчать!


— Вот и иди тогда своей дорогой. Топай, да помни: у нас нынче в стране демократия, так что сам выбирай, куда именно сейчас прогуляешься: на три буквы, на пять или к соответствующей матери.


— Ах, ты!!!


…Диалог наш завершился сплошными непечатными выражениями с обеих сторон. А вот угроз насчет обращения в милицию в тот раз почему-то не услышал.
 

«ЧТО-ТО НИМБА НЕ ВИЖУ!»


Сиротливо сижу на табуреточке, что-то почитываю. Покупателями даже и не пахнет. Неожиданно возле клеенок останавливается мачо лет тридцати: в костюме, при галстуке и с бородкой-эспаньолкой. В руках — черный и, похоже, недешевый дипломат. Но затеплившаяся было во мне надежда что-то реализовать оказалась ложной. Поскольку бородач вдруг беспричинно разразился упреками:


— Вот сидишь здесь бестолку? Сидишь? А жизнь-то мимо проходит! Впустую!


— А ты кто такой, чтоб мою жизнь судить? — рефлекторно вырвалось тогда у меня. — Господь Бог, что ли?


— Да! — гордо и, по-видимому, тоже рефлекторно заявил «эспаньолка».


— Одну минуточку!


С этими словами я встал, подошел к бородачу поближе и начал его внимательно разглядывать: с ног до головы.


— Что такое? — непонимающе нахмурил он сросшиеся брови.


— Да вот… Что-то нимба не вижу, — пояснил я. — Зато хвост, рога и копыта в наличии.


«Эспаньолка» немедленно зашелся в потоке матерной ругани. Я, молча, ждал, когда поноситель выдохнется. Затем менторски растолковал:


— Если кто-то, по ходу спора, начинает сквернословить, значит, он абсолютно исчерпал аргументы. Несмотря на галстук и дипломат. Теперь же продолжайте, пожалуйста: эти звуки ласкают слух. С удовольствием развлекусь, а то сижу здесь, понимаешь, бестолку, а жизнь-то мимо проходит. Впустую! Итак, весь внимание…


Бородач глубоко вздохнул, буркнул сквозь зубы что-то неразборчивое и удалился быстрым шагом.


«БОГ ТРОИЦУ ЛЮБИТ»


Позади и чуть сбоку от моего «магазина на газоне» — проход под аркой, в большой внутренний двор, окруженный несколькими девятиэтажками. Вот, оттуда-то и появляется сильно небритый малорослый дядько примерно моего возраста. В руках у него — приличных размеров картонный ящик, набитый книгами. Дядько бухает его у моих ног и объявляет:


— Ну так… Здесь все только первосортное! Пальчики оближешь! А мне некогда, поэтому давай двести рублей, и я пошел.


— Котов хоть в мешках, хоть в ящиках не покупаю, — не согласился я. — Сейчас проверим, какой там действительно сорт, тогда общую сумму и подочтем.


— Ты чё, неврубант, что ли? Говорю же: спешу! Давай деньги!


— Как же, разбежался… Впрочем, коли уж такая спешка, можно пока книги оставить, а за результатом подойти попозже. Я все одно тут до вечера торчу. Или назавтра с этим ящиком подгребай, когда время будет…


— Ага, буду я его туда-сюда таскать… Ладно, давай тогда хотя бы стольник!


— Не катит. Сначала я товар посмотреть должен — не макулатура ли…


— У-у-у… Ну, смотри, черт бы тебя подрал! Недоверчивый! Только живо!


Игнорируя это указание, начинаю проглядывать предлагаемую литературу.


«Мать» Горького, избранное Маяковского, «Что делать?» Чернышевского, «Педагогическая поэма» Макаренко… Сплошной неликвид. Дальше — старые школьные учебники, городской телефонный справочник двадцатилетней давности, сборник ленинских работ, журналы «Коммунист» позднебрежневских времен… Из той же серии: «Маде никому не надо». А дядько все поторапливает меня:


— Ты скоро? Русским же языком говорю: времени в обрез! Гони стольник!


Выпрямляюсь с тремя очередными книгами в руках: «Материалами 25 съезда КПСС» — в красочной алой обложке, с золотым тиснением названия, — тощим томиком «Я — Советский человек и не знаю другого образа…» авторства некоего Георгия Гачева и устаревшими «Правилами дорожного движения».


— Ну, кто и за сколько у меня это купит?


— А чего? — с умным видом бросается дядько в наступление. — Вот, у кого-то новые «Правила» есть, а понадобилось вдруг посмотреть, как что-то было по старым, так в магазинах их уже нет, у тебя — на-ка, пожалуйста! Путем наваришь!


— Брехать — не пахать, — усмехаюсь я и продолжаю оценку бумажного товара.


Несколько «Бестселлеров Голливуда» (кроме «Сёгуна» книги этой серии совсем непродажны), вновь куча учебников, разрозненные голубенькие тома из подписки «Станюковича»… «Словарь иностранных слов» — правда, с оторванным корешком. Ну, это еще полбеды… А вот и полная: словарь-то без начала и конца. Но наконец хоть что-то достойное внимания: «Два капитана» Каверина, «Уральские сказы» Бажова — увы, в мягкой обложке, — и «Тимур и его команда», в картонном переплете, из серии «Школьная литература». «Тимура» еще время от времени спрашивают: в некоторых школах вновь в программу включили.


Больше в ящике ничего ликвидного я не обнаружил.


— За эти три книги честь имею предложить десять рублей, — показываю я отобранное продавцу.


— Ты че, прикалывашься? Даже на пиво не хватит! Полтинник хотя бы дай!


— Не факт, что я за них сам столько выручу. И когда еще.


— По хрену, твои проблемы. Мне сейчас хотя бы тридцатку, на «Балтику».


— Не катит. Так червонец берешь?


— Да пош-шел ты со своим чириком, знаешь, куда?


— Это тебе туда дорога. Короче: не устраивает десять рублей — навьючивай свою макулатуру на горб и проваливай!


— На фига она мне сдалась? Я ее у мусорки только что подобрал! Вот сам туда и волоки!


И дядько спешно отваливает по своим делам, а на мой возглас вслед: «Куда пошел, книги забери!», не оглядываясь, трижды отмахивается обеими руками.


Что ж, воленс-ноленс, а приходится оттащить забракованное к ближайшему мусорному ящику. Проходит с полчаса — покупатели не объявляются, читать неохота, словом, скучно… Подремываю на табуретке.


— Дяденька, вам книги не нужны?


Перед клеенками стоят двое мальчишек лет по тринадцать. С уже знакомым, полегчавшим на три отобранных мною книги картонным ящиком с макулатурой. Золотоискатели, блин. Развлечься, что ли?


— А это у вас откуда? Не украли, случаем?


— Да что вы, дядя! Это из дома…


— Ага, а потом родители с милицией придут: мол у несовершеннолетних литературу скупаешь… К чему мне лишние проблемы?


— Да нет, дядя, никто не придет! Папа с мамой разрешили! — с жаром уговаривают школьники.


— Ну ладно… Посмотрим, что тут у вас, — для вида начал я перебирать книги. — «Педагогическая поэма!» О-о, да еще какого старого издания! Подписные тома Станюковича! Как раз эти номера мне так нужны! О-о-о, «Бестселлеры Голливуда»! И много! Словарь иностранных слов! Редкая вещь, однако! И сколько же за все вместе хотите?


На лицах подростков легко читалось желание: «Как бы не продешевить!» Они переглядывались друг с другом, никак не решаясь высказать конкретной цифры. Наконец один сподобился-таки открыть рот:


— Триста…


— Заткнись, дурак! — оборвал его второй. — Пятьсот… Нет, тысяча!


Мечты, мечты, где ваша сладость…


— Ну… — делаю вид, что сомневаюсь и пытаюсь торговаться: — А за восемьсот не пойдет?


— Да вы что, дядя! Такие редкие книги! Они куда больше стоят! Мы и так по дешевке отдаем! — убеждал (себя и приятеля) второй подросток и кидал на первого гневные взгляды: мол, идиот, из-за тебя чуть было такую кучу денжищ не упустили! А тот виновато потупил взор.


— Что ж, ладно… Так и быть, — притворно неохотно согласился наконец я. — «Штука», так «штука». Вам как, в «баксах» или в «евро»?


«Золотоискатели» застыли с открытыми ртами.


— Чего молчите?


— Ну… в «евро», наверное, — пробормотал уже почуявший неладное «штучник».


— А в фунтах стерлингов не желаешь? Или, может, в золотых слитках? Быстро забрали эту макулатуру и назад ее, на мусорку! Надо же! Не успел один раз избавиться — они тут же эту непродажную ерунду и назад приволокли!


— Ты сам дурак! Я же тебе говорил! — неожиданно подал голос первый подросток, адресуясь ко второму, и… задал стрекача. Секундой позже «штучник» помчался за «трехсотником» следом. Мне же пришлось прогуляться до мусорного ящика вторично. Чертовы сеголетки!


Прошло еще полчаса. Я обозленно прохаживался вдоль клеенок. И тут:


— Привет, отец. Тебе книги не нужны?


Возле меня, все с тем же ящиком макулатуры, топтался бомж. Вот тогда-то я весьма эмоционально и без каких-либо предисловий высказал все, что думал о содержимом картонной тары. И о том, где ему место. И бомжа туда же послал.


— Чего орешь? Можно было и без ругани объяснить, — заявил он, поначалу было оробевший от моей обличительной речи. — А назад я это не понесу.


Шмякнул ящик оземь, так что он частично порвался по одному из сгибов, и гордо удалился на поиски пропитания.


Есть такое присловье: «Бог Троицу любит». После очередного рейса к мусорному ящику я высыпал содержимое картонной тары внутрь его, на дно. А саму тару разодрал на плоские куски и замаскировал ими книги-неликвиды. Слава Богу, в четвертый раз мне их никто не принес.
 

«С…ТЬ НА СВОИ КНИГИ БУДЕШЬ!»


Иным постоянным покупателям я мысленно приклеиваю прозвища. Так одну телесистую бабку, при ходьбе переваливающуюся как утка, давно окрестил Квашней. Да, кое-что она у меня, время от времени, действительно приобретала. Но — с уже набившим оскомину предисловием! Примерно эдаким…


— Ну что вы такое говорите? Какие там сорок рублей? — умело возмущалась она как-то раз, потрясая облюбованной книгой. — Двадцать — и то за нее много! Самая красная цена — десятка! Ну, уступите, ведь вы же можете! Небось сами за пятерку купили, а перепродаете трижды втридорга! Ну, я же вас постоянно выручаю!


— Да хоть бы и за рубль, или вообще бесплатно приобрел. Мое сугубо личное дело. А вот чтоб сразу на четыре цену продавца делить, такой торг, извините, неуместен. За тридцать пять забирайте — и разошлись, — возражал я.


— Пятнадцать…


— Тридцать…


— Пятнадцать…


— А почему это дальше только я должен уступать?


— Пятнадцать…


— Стало быть, сегодня кина не будет. Положите книгу на место!


— Пятнадцать… Ну, что вам стоит! Каких-то десять рублей больной пенсионерке скостить! Я знаю, вы хороший! Ну, пожалуйста!


— Это вы по какой системе счет ведете? По арифметике Пупкина? Ладно, двадцать пять — и никаких гвоздей!


— Ну почему не пятнадцать? Ведь хорошая же цена за такое старье…


— Плохая. А раз старье, верните на место. Кому другому за те же пятьдесят продам.


— Ну… ну… — Язык у Квашни прямо-таки не поворачивался, но наконец она через силу выдавила: — Двадцать… Вот же скряга! А думала — человек…


— Неужели непохож? Зверь, значит? Ладно, черт с ним, забирайте, только уже чтобы разговор закончить! Надоело!


— Вот видите — и договорились! — И книга была спешно упрятана в объемистый ридикюль, а мне женщина протянула… пятнадцать рублей.


— Не понял… — не спешил брать я десятку и мелочь. — Уговор дороже денег!


— Ну что вам, эти пять рублей погоду сделают? У вас же покупателей много, на них и наверстаете…


— Ага, конечно… особенно если все на подбор такие же, как вы.


— Не-е-е, другие, они другие…


Тьфу ты, да провались оно все пропадом!


— Давайте! Но в следующий раз подобный номер не пройдет!


— Ну что вы такое говорите! Я вам вполне нормально заплатила!


— Да конечно! Идите уж…


Но вот однажды Квашня появилась возле моего развала на пару с худощавой девушкой: еще почти девочкой лет пятнадцати-шестнадцати.


— Ой, бабушка, смотри, новая Донцова! У нас такой нет! — углядела внучка «свежий» томик, только что выменянный мною на две более ранних изданий книги той же сочинительницы дамских детективов.


— И без тебя вижу! — неожиданно резко окоротила Квашня внучку. — Нечего на всю ивановскую орать, чего дома есть, а чего нет! — И едва не замахнулась на наследницу отечной ладонью с увеличенными суставами пальцев (ревматоидный артрит?). — Ну и почем эта Донцова?


— Пятьдесят рублей, — ответил я, впервые, но не без основания предположив, что моя постоянная покупательница приобретает книги и в магазинах, причем там-то совсем не по бросовым ценам.


— Ско-олько? — выкатила Квашня глаза. — Да что же это творится-то на белом свете? Да откуда такие бешеные цены взялись? Она и двадцатки не стоит!


— Знаете, что! В магазине она как раз не меньше стольника, а прочли ее только раз! — недовольно парировал я. — Все, сегодня никаких скидок! Ни рубля! Не хотите — не берите! У меня ее через час-другой за полста с руками оторвут!


— Не надо мне сказки рассказывать! И подержанная она вовсе — вон, уголок подмятый!


— Вот, за уголок и единственную читку целый полтинник и сбрасываю. Цена окончательная, обжалованию не подлежит!


— Бабушка, ну он же правду говорит. В магазине точно не дешевле ста рублей будет. Так и давай возьмем, за пятьдесят-то, — вклинилась вдруг внучка.


— Ну, ты! — рявкнула Квашня на нее, явив свое второе, вовсе не уговаривающее лицо. — Молоко еще на губах не обсохло, бабку учить! А ты давай, не выпендривайся! Двадцать рублей — и радуйся, что сбагрил!


— Могу и за двадцать, — усмехнулся я тогда. — Только предварительно давайте до рыночка дойдем — ведь квартал всего, — а там, в мясном ларьке выберете самую дорогую колбасу: рубликов по полтысячи за кило, да и повозмущайтесь, как здесь: откуда, мол, такие бешеные цены. И предложите купить палочку по двести рубчиков. А я тем временем в сторонке постою, да послушаю, что вам продавец скажет.


— Дюже умный нашелся, да? — мгновенно покраснев, взревела Квашня. — Вот, в следующий раз с…ть на свои книги будешь!


Внучка прыснула. Я ничего не понял.


— А это еще к чему?


— А к тому, что помнишь, как с месяц назад просил свою макулатуру покараулить, пока сам в сортир на рынке бегал? Помнишь? Вот я и говорю: с…ть! Будешь! На свои книги!


— С какой стати мне собственный товар портить? Уж лучше тогда я тебя оболью. От морды до ж…, — отбросил я вежливость.


М-да-а. Лучше бы уж промолчал. Разве может человек так громко визжать?


— А-а-а! Хулиган! Свинья! Мерзавец! Люди, вы слышите? Он меня обос…л!


— Бабушка, — засмеялась внучка. — Ну что ты, в самом деле? Пошли отсюда!


— Заткнись! Яйца курицу учить! А на тебя я быстро управу найду! В милиции! Ты у меня завтра же с утра здесь стоить прекратишь! Гад, идиот, маньяк сексуальный!


Хохочущая внучка с трудом утянула Квашню в направлении рынка.


Но, как оказалось, это была лишь первая серия конфликта. Примерно через полчаса «обос…ная», уже с полными сумками, опять проходила мимо меня. Одна. Сделал вид, что скандалистки не замечаю. Как бы не так! Квашня замедлила шаг:


— Дурак! Тьфу! Идиот! Тьфу! Свинья! Тьфу! Скотина! Тьфу! — награждала она меня многочисленными ругательствами, сопровождая каждое смачным плевком: еще хорошо, что не на книги, но все одно: это она уже перехватила.


Я быстренько обежал свой магазин на газоне и преградил скандалистке дорогу. Она враз заткнулась и испуганно замерла с сумками в руках. Возможно, ожидала, что сейчас ей врежут по физии? Ну уж нет, за эту холеричную пузанью рисковать срок получить… Оно мне надо? Мы пойдем другим путем. Соглашательным, как учил меня знакомый психолог.


— Так что вы мне сообщить-то хотели? А то издали плохо расслышал. Не повторите? Пожалуйста… — вежливо попросил я и даже игриво поклонился.


Квашня взбодрилась, поняв, что бить ее, по крайней мере, не собираются.


— Ты гад, дурак и идиот!


— Ну, это-то я и сам давно и прекрасно знаю. Но вы-то ведь умная, или как?


— Да! — подставилась не подозревающая о «соглашательном варианте общения» и явно сбитая с толку несостоявшаяся покупательница.


— Так чего ж вы тогда с дураком связались? Известно ведь: с кем поведешься… И не заметите, как сами идиоткой станете.


— Да ты… Ты не только дурак! Ты еще и жид вонючий!


Эге, что-то новенькое-национальное. Ладно, продолжаем в том же духе.


— Разумеется. Смердящий и злоуханный. Разве не чувствуете: от меня за километр таким смрадным амбре несет, что люди в обморок падают! А вы стоите здесь рядом и тоже активно прованиваетесь.


— Да ты вообще больной! Тебе лечиться надо!


Ага, выходим на новый уровень общения.


— Целиком и полностью согласен! Завтра же не выхожу на торговлю, а укладываюсь на полное обследование в лучшую американскую клинику!


— Тебя уже только гробовая доска и вылечит!


Так. Накал беседы возрастает в геометрической прогрессии.


— Какие проблемы? Завтра же поспешаю заказывать гроб, могилу и памятник. Помянуть придете? Усиленно приглашаю. Как же: наилучшая клиентка! А я вам еще из гроба улыбнусь и ручкой помашу…


— Ты-и-и! — на побагровевшем лице Квашни отчетливо проступили сизые пятна. — Надо мной издеваться? — орала она до хрипа в голосе. — Я всюду пойду! Я до президента дойду! Я все равно твою торговлю прекращу-у-у!


Голос Угрожательницы сорвался на высокой ноте, перешел в надрывный кашель. Я поспешно ретировался к книгам: еще даст дуба прямо на тротуаре, доказывай потом, что не верблюд… Квашня, тяжело дыша, плюхнула полные сумки на асфальт и судорожно обтерла лицо и шею носовым платком. Потом молча погрозила мне пухлым кулаком, подхватила поклажу и, тяжело тупая, удалилась восвояси.


Больше она к моему развалу никогда не подходила.


 

НЕОБХОДИМОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ


За время торговли подержанными литературными изданиями у меня было достаточно времени подумать, почему именно возле моего развала столь часто возникают конфликтные ситуации. На роль истины в последней инстанции вовсе не претендую, однако кое-какие соображения на означенную тему имеются.


Начнем с того, что абсолютное большинство россиян живут в двадцать первом веке в условиях постоянных стрессовых ситуаций. Которые столь же постоянно требуют разрядок, «стравливания пара». А моя торговая точка для этого подходит чуть ли не идеально.


И в самом деле: у той же Квашни наверняка хватает сообразительности понять очевидное. То бишь, начни она скандалить по поводу «бешеных цен» в любом супермаркете, требовать, чтобы ей продали продукцию гораздо дешевле указанной на ценнике, всячески оскорблять продавца, да при том еще плюясь перед прилавком — и на месте распри быстро появятся охранники магазина. Сама же вздорщица в этом случае наверняка угодит в ту же милицию (никак не привыкну к слову «полиция») и отнюдь не в роли пострадавшей. А вот на меня, не имеющего службы собственной безопасности, почему бы и не попробовать наехать?


«Ах, ты со мной не согласен, втрое не уступаешь? Так я тебя хотя бы на словах изничтожу!». «Ах, в том же духе еще и отвечаешь? Да кто ты такой, что себя со мной равнять вздумал!»


И итоговые пустопорожние угрозы: «Там с тобой разберутся!» — или: «Прекращу-у-у!»


Что ж, действительно: книжная торговая точка на газоне уважения изначально не внушает. Бумажный товар бэушный, мало кому интересный: прошли его лучшие времена. Тот же, кто опустился до попыток продажи худлитературы — по устоявшейся точке зрения, — скорее всего ботаник, неспособный постоять за себя. Вот я ему сейчас и покажу, где раки зимуют! Тем паче, покупатель (да какая разница, что несостоявшийся!) всегда прав!


И еще. Положим, дальше оскорбительных слов дело чаще не заходило, однако поверьте: драться на своем развале мне случалось тоже не единожды.


А по поводу неадекватных, эгоистичных людей, типа бабушки, которая топтание ее внука на чужих книгах оценивала фразой: «Вы посмотрите, какой у нас активный мальчик растет!», или молодой мамы, требующей от мужа физической расправы со мной, за отказ продать отдельный том из собрания сочинений… Тут, полагаю, имеет смысл припомнить старую русскую поговорку: «В хлебе не без ухвостья, в семье не без урода».
 
Эх, тоже планировал в Ваши края в отпуске попасть, но не срослось. В музей Ройзмана хотел сходить, Невьянск, Тагил ну и тд.
Если будете в наших краях, обязательно посетите Ирбит. 9 музеев в небольшом, на сегодняшний день, городишке. Там и Тюмень рядом. В Тюмени по воскресеньям клуб коллекционеров. То ли раз в месяц, то ли через месяц устраивают большой сбор, куда съезжаются люди с нескольких областей. Аналогичные проходят и в Екатеринбурге и Челябинске. Но, увы, всё хуже и хуже...
 
Эх, тоже планировал в Ваши края в отпуске попасть, но не срослось. В музей Ройзмана хотел сходить, Невьянск, Тагил ну и тд.
Кстати, "Уральские находки" могу прислать в качестве презента. Знаю где ещё одна есть.
 
Кстати, если вы имеете желание сравнить тернии книготорговцев иноземных и нашенских, то есть вот такой вот текст...


Федор Ошевнев​

Записки букиниста​


Отдав погонной службе ровно четверть века, я в 2002-ом, в возрасте сорока семи, уволился «на заслуженный отдых». Впрочем, пока позволяет здоровье, всяк отставник стремится подработать к пенсиону. Только мало кому счастливится найти приличное место. Вакансии для пожилых скудны по всем параметрам — смешное вознаграждение за «топить» или «сторожить», либо «требуется опытный менеджер по рекламе», на деле же чаще это — торговый агент на кабальных условиях. Пообивав десятка два порогов разных учреждений, я было оставил бесплодные попытки трудоустройства, но именно тогда супруга угодила под сокращение. И вот, оплатив в следующем месяце коммуналку и проев за две недели остаток моей пенсии вчистую, наша среднестатистическая семья из четырех человек (дети тогда учились) встала перед проблемой выживания. Что было делать кормильцу?


Увы: пришлось срочно учинять ревизию большой личной библиотеки, любовно собираемой еще со студенческих времен, а ряд подписок достался мне от деда. Отобрал тома-двойники, случайные приобретения, еще какую-то литературу, к которой душа не лежала. Упаковал книг пятьдесят в сумку «мечта оккупанта», водрузил ее на одноосную тележку и вывез на присмотренный пятачок перед входом в небольшой сквер. Отлично помню, что за неполный рабочий день тогда реализовал двенадцать книжных единиц и сразу пустил выручку в дело: купил хлеба, молока, вареной колбаски и колбасного сыра, пряников… А пока стоял с бумажным товаром, аж четверо из мимо проходящих изъявили желание сбыть мне свои библиотеки. И еще молодой мужчина зазвал придарить наследственную, доставшуюся вместе с жильем от бабушки: иначе, мол, он книги просто выкинет.


Назавтра тремя рейсами забрал привалившую «халяву», плюс сделал закуп: по чисто символическим ценам. Так и началась моя временная карьера букиниста.


«С КАКОГО ХРЕНА?»​


С утра разложил на клеенках литературу, сам присел на складную табуретку, что-то почитываю. Мимо народ спешит. Кто-то приостановится, кинет беглый взгляд на книги — и дальше, по своим делам… Смотритель… Другой подымет какой-то роман, полистает — и, молчком, назад, на клеенку. Листатель… А кто-то, да лениво и поинтересуется: почем, значит? Но тоже приобретать не спешит. Спроситель… А нередко еще и Предлагатель появляется, который свою литературу мне впарить желает. Да, как правило, почему-то по астрономическим ценам… Но вот, наконец, состоявшийся клиент отсчитывает денежку. Покупатель! Ур-ра! «Может, еще что присмотрите? В другой раз? Ну, заходите еще. Цены-то куда ниже магазинных…» А помимо названных категорий встречаются — и нередко — Ругатели. «Какие полста рублей? Да эта книга и двадцатки не стоит! Вот и давай… за червонец!» «То есть как: «Нет!»? Ну и торчи тогда здесь впустую, чтоб тебе… Жмот! Спекулянт! Сволочь! Милицию б на тебя наслать!»


Та-ак. А этому фрукту что здесь надо? Нездоровая бледность физии, бомжеватый прикид. Вяло свисающие руки, часто облизываемые губы… Не-ет, этому дядьке неопределенного возраста сейчас явно не до чтения. И…?


— Слышь… Ну ты можешь понять меня, как мужик мужика? — уныло бубнит он, заходя издалека.


— И в чем, собственно, проблема?


— Да вот, вчера переупотребил без меры, а с утра трубы горят… Ну дай сто рублей на пиво!


— Вот если убедишь меня, что именно я, именно тебе и именно стольник, а не, допустим, рубль или «штуку» «зеленью» вручить обязан… Дерзай! Слушаю…


— Ну ты что: сам не мужик? Не нажирался никогда, что ли? Не понимаешь: плохо мне! Подыхаю! Ну дай на поправку!


— А вчера-то много наличмана ухлопал?


— Офигительно!


— Так чего ж хотя бы стольник для опохмела и не заначил?


— А у меня натура русская, широкая! Гулять, так уж на все, до копья!


— Да-а-а… Небось вчера-то, когда гудел, про меня и не вспоминал. Мол, стоит там мужик на улице с книжками, мерзнет, надо бы стопарик ему для сугрева поднести…


— Да с какого это еще хрена? — прямо вызверивается Клянчитель. — Ишь, размечтался! Стопарик ему! Еще и поднести! Да я тебя вообще в первый раз вижу!


— Что и требовалось доказать! — усмехаюсь я. — Как ты мне, так и я тебе…


— Брателла! Да ты ж меня совсем не так понял! — спохватывается упоровший большой косяк. — Ты что, реально не дашь? Не мужик, что ли? Говорю: подыхаю!


— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет!


— Гад ты тогда! Гад и сволочь! — теряется надежда сшибить с меня деньгу.


— Да с какого это еще хрена?


— С такого! С огромадного! Во весь земной шар! У-у, чтоб тебе! — бессильно сжав костлявые кулаки, грозится «широкая натура» и уходит клянчить на опохмел у других. Через час вновь бредет мимо, уже выписывая непослушными ногами кренделя. На морщинистом лице довольство, губы причмокивают, руки движутся по сложным траекториям. Возле меня счастливец приостанавливается.


— А вот с какого хрена мне опять хорошо?


Раз за день я троих Клянчителей отваживал. Медом у меня намазано, что ли?


«ГДЕ МИЛИЦИЯ?»​


Весь рабочий день на табуретке не высидишь, время от времени разминаюсь, прогуливаясь вокруг своего «магазина на газоне».


Поглазеть на него останавливается плотная бабуля лет шестидесяти. Рядышком приплясывает шустрый мальчуган годков эдак пяти. Внук, надо думать. Вот про таких-то и говорят: шило в заднице.


Пока смотрительница изучает ассортимент, внук занимает позицию у дальнего от меня конца клеенки и неожиданно — р-р-раз! — бегом проносится по всей длине разложенных томов. Бабуля довольно улыбается и, адресуясь ко мне, с гордостью произносит:


— Мужчина! Вы только посмотрите, какой у нас активный мальчик растет!


Активный мальчик, услыхав похвальбу, на полном серьезе собирается пробежаться по книгам вторично. Я спешу удержать его за плечи. Бабуля, с хищным оскалом лица, бросается ко мне и обеими кулаками тычет в грудь. Между прочим, довольно ощутительно! Так, что от неожиданности я едва не упал.


— Милиция! Где милиция? — истошно орет Нападательница. — Ребенку все руки поломали!


— Я ему ничего не сломал, — возражаю. — А вот он по моим книгам бегает. Вы-то куда смотрите? Да еще и руки распускаете… не по возрасту.


— Не тебе о моем возрасте судить! — не снижает тона бабуля. — Бегает, понимаешь… И что с того? Разве он что-то порвал?


— Так испачкал же…


— Небось вытрешь, не облезешь! Ты один черт здесь баклуши бьешь — никому твоя макулатура не нужна! Вот и попыхти! И вообще: чего ты сюда со своими книгами выперся? Здесь торговать не положено! Милиция! Где милиция?


— Скажите, а у вас дома телефон есть? — интересуюсь я.


— И что с того? — пока не понимает Нападательница.


— Продиктуйте-ка мне номерок…


Я вытаскиваю из кармана листочек и авторучку.


— А это еще зачем?


— Так звонить по утрам буду. Вы сегодня на прогулку идете? Все, понял, сижу дома, чтобы активному мальчику не мешать на газоне резвиться. Хотя, к слову, это ведь тоже запрещается. Ну, а уж коли подопрет, что последний хрен без соли доем — извиняйте. Тогда уж вы дома покукуйте, а я поторгую. На хлебушек…


— А-а-а-а! Гад! Сволочь! Я твой лоток завтра же прикрою! Милиция! Где милиция?
Ну, у нашенских далеко не у всех такой пессимизм от торговли книгами. Десятками лет бук.книгой торгуют и никуда не уходят. Это уж от человека зависит, какую сторону своей деятельности он хочет показать и как даже негатив, интересно преподнести читателю. Этот "наблюдатель" никак не зацепил. Так же как "Левиафан" посмотреть...
 
Ну, у нашенских далеко не у всех такой пессимизм от торговли книгами. Десятками лет бук.книгой торгуют и никуда не уходят. Это уж от человека зависит, какую сторону своей деятельности он хочет показать и как даже негатив, интересно преподнести читателю. Этот "наблюдатель" никак не зацепил. Так же как "Левиафан" посмотреть...
"Левиафан" лучше не смотреть))
 
Если будете в наших краях, обязательно посетите Ирбит. 9 музеев в небольшом, на сегодняшний день, городишке. Там и Тюмень рядом. В Тюмени по воскресеньям клуб коллекционеров. То ли раз в месяц, то ли через месяц устраивают большой сбор, куда съезжаются люди с нескольких областей. Аналогичные проходят и в Екатеринбурге и Челябинске. Но, увы, всё хуже и хуже...
Может осенью. 8 лет уже не был..
 
Может осенью. 8 лет уже не был..
В ЕКБ тоже есть что посмотреть. Открыли "Новый Эрмитаж"- одно из зданий Музея ИЗО с экспонатами из Эрмитажа, переданными после войны музею в знак благодарности за сохранение части коллекции во время ВОВ.
Да и ещё всякого на вкус и цвет. Средневековья, увы, нет...
 

Аннотация к книге "Работа над фальшивками, или Подлинная история дамы с театральной сумочкой"

Документальный роман Андрея Васильева посвящен "Портрету Елизаветы Яковлевой", который экспонировался в крупнейших галереях мира как подлинная работа Казимира Малевича и продавался за 22 млн евро. В ходе расследования автор находит неопровержимые доказательства того, что авторство картины принадлежит совсем другому художнику.
Но попутно, как в хорошем детективном романе, выясняется еще множество неожиданных фактов и обстоятельств, касающихся устройства рынка искусства - возможно, самого коррумпированного и самого непрозрачного из всех. Как высочайшего класса расследование эта книга подробно рассказывает о потайных механизмах функционирования арт-рынка; как роман - обращается к глубинам человеческой природы.
Прочитал... Вникать начал только с третьей главы... Благо был в отпуске и никто не отвлекал. Автор по профессии психиатр, вся книга пропитана психанализами вперемежку с искусствоведческим словоблудом, непонятными (для меня) различными проф. терминами на эту тему, да и весьма не простой язык изложения. Суть, в принципе, изложена в аннотации. Хоть язык и не поворачивается назвать её романом. Скорей, документальное исследование человека, попавшего (пострадавшего) от одной из персонажей повествования и желающего хоть таким образом отомстить. Начало всему заложено вот в этой истории https://www.kommersant.ru/doc/3474329 Из и-нета многое уже поубирали, но кто раньше следил, тот помнит данную историю. Весьма интересный финал https://artchive.ru/news/3359~Iskus...du_kompensatsiju_v_razmere_22_milliona_rublej
Ну и вот... Книга как-бы не об этом, но об этом. Отчаявшийся коллекционер пошёл на разоблачения всех и вся на примере одного, а по финалу и других "нечистоплотно" атрибутированных и откровенно впаренных с разными многоходовками за большие деньги, "шЭдевров". Не знаю, решился ли он на такой дерзкий шаг, не "пролетев" на круглую сумму? Во многих его выводах масса поучительных. В некоторых моментах у меня возникала ассоциация с сюжетом из фильма "Искусство ограбления" и т.п.. Прошёлся он и по экспертам Русского музея, Третьяковки, нескольким западным аукционам и исследователям... Короче, досталось многим, в том числе и российскому правосудию. В последнем что-то мне напоминает высказывания на форумах ув. Ветерана, во многом не могу не согласиться.
Мне понравилось, с какой скурпулёзностью автор доказывал свою правоту в атрибуции "псевдоМалевича", все бы эксперты искусствоведы так работали!
В целом- поучительно. И на старуху бывает проруха. Или: "В кругу друзей е..лом не щёлкай".
У кого есть время, "иммунитет" к проф.терминам и желание ещё раз убедиться в "непростой игре" экспертов и коллекционеров, рекомендую.
Цитата из книги: " Впрочем, сейчас даже в ведущих музеях на столах сотрудников и руководства большей частью видишь не профильные журналы, а аукционные каталоги..."
 
В тексте автор упоминает вот такие книги о коллекционерах. Может кому пригодится?
Грибанов Борис "Картины и жизнь" 1999 г.
Григорьянц Сергей "В преддвериях судьбы" 2018 г.
Шустер Соломон А. "Профессия коллекционер" 2005 г.
 
В тексте автор упоминает вот такие книги о коллекционерах. Может кому пригодится?
Грибанов Борис "Картины и жизнь" 1999 г.
Григорьянц Сергей "В преддвериях судьбы" 2018 г.
Шустер Соломон А. "Профессия коллекционер" 2005 г.


Я бы их даже почитал.
 
Эких вы себе товарищей находите. :drinks2:
Григорьянц Сергей "В преддвериях судьбы" 2018 г.
Но для меня в долгие карцерные дни образовалось новое занятие — я в этой большой несостоявшейся, но хорошо знакомой мне киевской квартире начал в своем воображении развешивать картины. И те, что как я уже знал были конфискованы и из моей квартиры в Москве и из квартиры мамы в Киеве, и многие другие, особенно памятные мне и интересные в коллекциях моих знакомых. То есть составлял вполне иллюзорную коллекцию несколько меняя планировку квартиры — снося появившуюся в советское время перегородку, превращая большую двухоконную кухню в домашнюю столовую, сохраняя вторую парадную столовую и перенося кухню в небольшую комнату для прислуги. И поскольку и в наших коллекциях и уж тем более в коллекциях моих друзей были очень разные, но бесспорно для меня интересные картины и произведения прикладного искусства, то, скажем, большой кабинет я выделял для картин старых мастеров, еще более крупную, но темную парадную столовую — для русского и европейского авангарда, вторую столовую — для русского народного искусства, Восток помещался только в широких коридорах и так далее. Каждая картина находила себе место — у коллекционеров, как правило, хорошая зрительная память и я не был исключением. Почти сто дней — десять карцеров по десять суток (для нормальных людей очень мучительных) мне удалось занять этой воображаемой коллекцией.

Мне вот даже "Молчание ягнят" вспомнилось

— Это ваши рисунки развешены на стенах, доктор?
 
Но я представлял себе какие книги напишу, когда буду на свободе и по каким европейским городам буду ездить на своей машине и на что буду смотреть. Поездить по Европе на своей машине мне не удалось, хотя все, что хотел — увидел. И сегодня, завершаю примерно те же книги, о которых думал тогда. Вероятно, это результат большого упорства. Впрочем, во время голодовки в Чистополе, после которой меня и вывезли в Верхнеуральск, у меня в камере были все мои вещи, книги. Можно было спокойно читать, получать до этого выписанные журналы ИМЭМО (Института мировой экономики и Международных отношений) и «Декоративное искусство», и расставить на верхней шконке открытки с голландской живописью в Эрмитаже и рисунки моих детей. В тюрьме у многих, кроме обычных голода, холода, развивается острая потребность в запахах (на фоне постоянной тюремной вони) и опытные жены и матери всегда сильно пропитывают духами отправляемые в тюрьму письма. Я не просил об этом родных, сами они этого не понимали, но у меня, прожившего всю сознательную жизнь среди картин, ко всему остальному прибавлялся еще и зрительный голод.

вот какие ассоциации, аллюзии...

— Мне жаль, что я вывела его из равновесия. А вообще он просто болтун. Что на уме, то и на языке. А как вы узнали о духах?
— Почувствовал запах из сумочки, когда вы доставали удостоверение. Кстати, у вас очень красивая сумочка.





А автор "Работы над ошибками" вообше психиатр...
 
Последнее редактирование:
Эких вы себе товарищей находите. :drinks2:

Но для меня в долгие карцерные дни образовалось новое занятие — я в этой большой несостоявшейся, но хорошо знакомой мне киевской квартире начал в своем воображении развешивать картины. И те, что как я уже знал были конфискованы и из моей квартиры в Москве и из квартиры мамы в Киеве, и многие другие, особенно памятные мне и интересные в коллекциях моих знакомых. То есть составлял вполне иллюзорную коллекцию несколько меняя планировку квартиры — снося появившуюся в советское время перегородку, превращая большую двухоконную кухню в домашнюю столовую, сохраняя вторую парадную столовую и перенося кухню в небольшую комнату для прислуги. И поскольку и в наших коллекциях и уж тем более в коллекциях моих друзей были очень разные, но бесспорно для меня интересные картины и произведения прикладного искусства, то, скажем, большой кабинет я выделял для картин старых мастеров, еще более крупную, но темную парадную столовую — для русского и европейского авангарда, вторую столовую — для русского народного искусства, Восток помещался только в широких коридорах и так далее. Каждая картина находила себе место — у коллекционеров, как правило, хорошая зрительная память и я не был исключением. Почти сто дней — десять карцеров по десять суток (для нормальных людей очень мучительных) мне удалось занять этой воображаемой коллекцией.

Мне вот даже "Молчание ягнят" вспомнилось

— Это ваши рисунки развешены на стенах, доктор?
Насчёт товарищей не понял? Вроде ссылки давал на литературу, приведённую в книге. Возможно это и товарищ психиатра Васильева. Но никак не мой...
 
Сверху