Переходи на живопись

Добрый вечер друг Дмитрий! Понедельник двадцать четвертое, может удастся малость посидеть, поболтать?

Как то стал много времени форум отнимать. Ну если не просто чего там под рюмку матюкать, а чего то складное писать, да еще и с отсылками, с датами, с фактами...

Это не салонная живопись, это скорее жанровая. Есть такое понятие genre, у немцев даже пишут Genremaler - художник жанровой живописи.

Жанровая живопись (от фр. genre) — вульгарный эвфемизм, упрощённая замена искусствоведческой категории «живопись бытового жанра». Подразумевает жанровую разновидность художественного изображения сцен повседневной жизни в живописи как отображение сцен обыденной действительности. Такое изображение может быть реалистическим, воображаемым или романтизированным. Примерами жанровой живописи являются изображения рыночных сцен, праздников, интерьеров, уличных сцен и т. п. В настоящее время такое определение считается устаревшим, но встречается в популярной литературе.
 
Ну и рассмотрим термин - салонная живопись. Возьму на помощь интернет.

Сама по себе салонная живопись является одним из консервативных (наряду с академизмом) направлений в европейском изобразительном искусстве XIX - начала ХХ веков.
Это название появилось благодаря активной поддержке консерватизма в живописи со стороны самых известных парижских салонов.
Однозначность содержания и композиционная правильность, неприемлемость никакого новаторства - отличительные черты салонных художников. Этот стиль опирается на основные внешние методы и приемы романтизма, позднего классицизма и, в поздних работах, реализма и натурализма.

На картинах салонных живописцев наиболее часто можно видеть исторические, мифологические, библейские и аллегорические сюжеты . Но чрезмерная приторность сюжетов, излишняя миловидность персонажей картин, постоянные амурчики и купидоны, тщательно выписанные в самых мельчайших деталях, постепенно настолько приелись, что ценителям изобразительного искусства захотелось новаций.

В качестве примера приведу одну из картин "образцового" салонного художника - Вильяма-Адольфа Бугро

i151769.jpg
 
Главными конкурентами салонные живописцы считали наиболее радикальных новаторов в живописи того времени - импрессионистов. Думаю, импрессионистов мы как то знаем, если что, то рассмотрим и их, а пока работы одного из художников, которого обычно относят к салонным, австрийского живописца (1859 - 1945 гг.) Hans Zatzka

i151769.jpgaza.jpgaza1.jpgaza2.jpgaza3.jpg


Ханс Зацка (нем. Hans Zatzka; 8 марта 1859 — 17 декабря 1945) — австрийский художник, известный также под псевдонимами H. Zabateri, P. Ronsard и J. Bernard.

Окончил Венскую академию художеств (1882), ученик Кристиана Грипенкерля, Карла Вурцингера и Карла фон Блааса.

Автор многочисленных салонных картин с изображением нимф, купидонов, женщин, детей, любовных пар, зверей и птиц, цветов, натюрмортов. Есть у него также картины на стилизованные античные и религиозные сюжеты, в том числе изображения мадонны с младенцем. Является также автором многих церковных росписей. Наиболее замечательны в художественно-композиционном плане две его картины: На первой лесные нимфы наряжают девушку, спящую в маленькой лодке. Озерце, лес, два лебедя, семь нимф и дева, либо восемь нимф или девушек в венках из цветов. На второй тоже лесные нимфы и спящая в лодке девушка. Озеро, лес, полнолуние, плавающий лебедь, выпрыгивающие из воды рыбки, девять нимф и дева, либо десять нимф.

aza4.jpg
 
Добрый вечер друг Дмитрий! Понедельник двадцать четвертое, может удастся малость посидеть, поболтать?

Как то стал много времени форум отнимать. Ну если не просто чего там под рюмку матюкать, а чего то складное писать, да еще и с отсылками, с датами, с фактами...

Это не салонная живопись, это скорее жанровая. Есть такое понятие genre, у немцев даже пишут Genremaler - художник жанровой живописи.

Жанровая живопись (от фр. genre) — вульгарный эвфемизм, упрощённая замена искусствоведческой категории «живопись бытового жанра». Подразумевает жанровую разновидность художественного изображения сцен повседневной жизни в живописи как отображение сцен обыденной действительности. Такое изображение может быть реалистическим, воображаемым или романтизированным. Примерами жанровой живописи являются изображения рыночных сцен, праздников, интерьеров, уличных сцен и т. п. В настоящее время такое определение считается устаревшим, но встречается в популярной литературе.
И Вам, здрасьте!
Это википедийные формулировки. По крайней мере, салонной живописи. Неохота много писать, ставлю формулировку из книги. Там ещё страниц 20 рассуждений в этом направлении. Те картинки, что ты поставил, одно из направлений салонной живописи-романтизм, ближе к академизму. Но пейзаж, анималистика, портрет, а так же жанровые композиции от "Салона" никуда не делись.
 

Вложения

  • 20230314_224129 1.jpg
    20230314_224129 1.jpg
    163.6 KB · Просмотры: 50
  • 20230725_113732.jpg
    20230725_113732.jpg
    366.3 KB · Просмотры: 48
И Вам, здрасьте!
:drinks2:
Это википедийные формулировки.
Так они там тоже из книжек берутся.
По крайней мере, салонной живописи. Неохота много писать, ставлю формулировку из книги. Там ещё страниц 20 рассуждений в этом направлении.

Неохота писать - это не наш метод. :biggrin:

Те картинки, что ты поставил, одно из направлений салонной живописи-романтизм, ближе к академизму. Но пейзаж, анималистика, портрет, а так же жанровые композиции от "Салона" никуда не делись.
Само собой. Будем таки изучать салонную живопись. Читаю вот на эту тему - Это очень близкие понятия и существенную разницу между ними может установить только очень опытный искусствовед.:biggrin:
Но мы будем рассчитывать в этом деле на себя, опыт, вкус, знания никто не отменял, а полагаться на мнения опытных искусствоведлв это слишком дорогое дело.

Всё же, исходя из своего вкуса и опыта, в этих делах, кончно же границ нет, но если , все же брать определенную картину, как ту, о которой ты сказал - приятная салонная живопись, то здесь я вижу типичную, знакомую до слез, жанровую живопись.

продолжим о салонной живописи здесь

 
Две трети года уже позади! :shok:



Самые ожидаемые международные выставочные проекты 2023 года​




В первом полугодии в Амстердаме ожидается сразу два важных проекта. Один из них посвящен творчеству Яна Вермеера (Рейксмюсеум, с 10 февраля по 4 июня). В экспозиции будет представлено порядка 30 полотен великого нидерландского мастера. Это рекордное количество работ Вермеера (примерно три четверти всего наследия), собранных в одном месте. До этого самой масштабной считалась выставка 1996 в Гааге, на которой было представлено 23 картины. Чуть позже в Амстердаме откроется выставка работ Винсента ван Гога (Музей Ван Гога, с 12 мая по 3 сентября). Кураторы обещают сделать акцент на позднем этапе творчества художника и покажут примерно 70 работ, включая знаменитый пейзаж «Воронье над хлебным полем». Осенью выставка переедет в парижский музей Орсе.

Среди немецких выставок 2023 года следует отметить два проекта Берлинской картинной галереи. Один из них — это ретроспектива выдающегося художника Северного Возрождения Хуго ван дер Гуса (с 31 марта по 16 июля). Признанные шедевры мастера, включая грандиозный алтарный триптих «Мученичество святого Ипполита», соберут со всей Европы. Пару месяцев спустя (с 12 мая по 27 августа) откроется выставка, которая объединит под одной крышей порядка 120 графических работ Альбрехта Дюрера.

Самые ожидаемые парижские выставки запланированы на весну. В Музее Оранжери соберут главные работы Анри Матисса (с 1 марта по 29 мая), включая знаменитую «Розовую обнаженную», которая приедет из Балтимора. Музей Жакмар-Андре готовит ретроспективу Джованни Беллини (с 3 марта по 17 июля), а Орсе уже анонсировал парный проект, посвященный творчеству Эдуарда Мане и Эдгара Дега (с 28 марта по 23 июля). В похожем формате пройдет совместная выставка произведений Энди Уорхорла и Жан-Мишеля Баскии (Fondation Louis Vuitton, с 5 апреля по 28 августа).

В Мадриде уже открылась выставка работ художников-авангардистов с украинскими корнями, на которой среди прочих представлены творения Александры Экстер и Давида Бурлюка (Национальный музей Тиссена-Борнемисы, до 30 апреля). Базельский художественный музей до 30 апреля показывает работы Ильи Репина, Зинаиды Серебряковой, Архипа Куинджи, Ивана Айвазовского и других.





В общем, практически всё уже позади... Вспоминаются слова из классики жанра

Ну, что вы за люди такие! Как вам не стыдно! Вам по сорок лет, большая половина жизни уже прожита. Что у вас позади? Что в настоящем? Что впереди? Мрак, грязь, страх и ничего человеческого! Опомнитесь, опомнитесь, пока не поздно! Вот вам мой совет.
 
Опомняются понемногу. Вон, и картины Ильи Репина, Зинаиды Серебряковой, Архипа Куинджи, Ивана Айвазовского и других начали выставлять. А то русское искусство запретить, книги уничтожить, балеты и оперы прикрыть...
У нас ни Музей Пушкина, ни Эрмитаж ничего иностранного не запрещал. И в менее масштабных музеях выставки по теме зарубежного искусства проходят.
 
Опомняются понемногу. Вон, и картины Ильи Репина, Зинаиды Серебряковой, Архипа Куинджи, Ивана Айвазовского и других начали выставлять. А то русское искусство запретить, книги уничтожить, балеты и оперы прикрыть...
Ты меньше читай советские газеты перед обедом. :biggrin:
Я лично никаких запретов не вижу. Но никто не может запретить конкретному человеку или музею, театру высказывать свое мнение и действия в рамках законодательства. Как бы не фиг было начинать полномасштабную войну в Европе. :drinks2:
 
Ну советские-то периодически читать надо, по разным причинам. А вот российские я давно не читаю. Есть другие средства информации, которые периодически об обратном говорят. Особенно за 2022 г.
На много чего не фиг было делать с обеих сторон... Не та тема, чтобы перечислять.
 
Ну советские-то периодически читать надо, по разным причинам.

Ты меньше читай советские газеты перед обедом - это такая риторическая фраза из фильма :drinks2:

На много чего не фиг было делать с обеих сторон... Не та тема, чтобы перечислять.


Я сделал мерзкое открытие.

Критиковать нашу жизнь может человек слабого ума.

Настолько все ясно. Простейшие организмы изрекают, чего не должно быть. Этого, этого, этого, этого.

Самый элементарный подведя итог: этой жизни быть не должно.

Теперь высокие умы сели соображать, что нужно сделать.

Думали-думали, думали-думали и сказали: этого не должно быть;

этого не должно быть;

этого не должно быть.

А должно быть:

это;

это;

это.

Как перевести из «этого не должно быть» в «это должно быть»?

Думали, думали: попробуем так...

Попробовали.

Нет, этого не должно быть.

Попробуем так...

Попробовали...

Нет, и этого не должно быть.

Итак, что не должно быть, знает каждый.

И что должно быть, знают все.

Перехода не знает никто, поэтому сдается мне:

а) перестать думать;

б) перестать действовать;

в) оставить все в полном покое.

Организм, возможно, соберет себя сам. И медленно начнет совершенствоваться.
 
В фильме она звучит так: "И боже Вас упаси, читать на тощак советские газеты!" :wink3: :drinks2:
Так своими словами говорю, своими пересказываю...

А в фильме оно так было - И, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет.

p.s. «Указую боярам в Думе говорить по ненаписанному, дабы дурь каждого видна была»

(хотя не факт, что Петр Первый так говаривал).


 
В теме
случайно показал картину, а вот теперь встретил вторую. Господа искусствоведы, интересно найти первоисточник.

20230813_113547.jpg20230820_130400 (1).jpg
 
А в Дюссельдорфе в музее видел картину Схалкена "Мужчина со свечой"..

Посмотреть вложение 340194
Еще одна картина Схалкена со свечой - Мария Магдалина

20230528_1504461.jpg

 
Добавим в нашу подборку мастеров свечи и такого художника

Жаль, что у нас все в перемешку...

Добавим еще мастера свечи -


Хендрик Тербрюгген (нидерл. Hendrick Jansz Terbrugghen или нидерл. ter Brugghen; 1588, Девентер или Гаага — 1 ноября 1629, Утрехт) — нидерландский живописец. Караваджист. Его часто вносят в десятку лучших голландских художников Золотого Века на ряду с Рембрандтом, Вермеером..

Мальчик с трубкой, 1623, частная коллекция
Hendrick_Jansz._Terbrugghen.jpg


Концерт, около 1626, Национальная галерея, Лондон
Hendrick_Jansz._Terbrugghen1.jpg



Концерт, 1626, Эрмитаж, Санкт-Петербург
Hendrick_Jansz._Terbrugghen2.jpg




Старик, пишущий при свече
Old-Man-Writing.jpg
 
Жаль, что у нас все в перемешку...
Что тоже очень неплохо...

Захотелось что то мне уделить пару строк Аркадию Ипполитову

20190908_114206.jpg

Сегодня я случайно узнал, что он умер 5 ноября..

Из интернета

Из эссе Аркадия Викторовича Ипполитова за 2013 год:

«Как-то, глядя в ноябрьское небо, в гравюрной серости схожее с небом в Melencolia I, я с устрашающе отчетливой ясностью понял, что в ноябре я умру. Будет обычный ноябрьский день, холодный и ясный, с низким, медленно, но отчетливо катящимся по холоду синевы шаром, и все будет, как всегда. Где-то будут пить чай, где-то — греметь взрывы, где-то будет невероятно холодно, а где-то — стоять невыносимая жара; кто-то покончит с собой, а кто-то родится, где-то объявится невиданный доселе вирус, быстро распространяющийся, поражающий виновных и невинных гнойными язвами, а где-то найдут вакцину против него. Меня же в этом не будет, я умру, я это отчетливо понял».

В ноябре 2023 года его не стало.


всякий раз я думаю – ну как же так, почему именно Ипполитов принесён в жертву Риму, который стал бы замечательной темой для беседы, одной среди прочих, но только не заглавной. ведь не будет больше у Ипполитова такого интервью, некому его взять. окей, АИ интересен здесь как знаток, наблюдатель и советник. но вот я молодая и тупая, ничего не знаю, но даже я понять не могу, почему нельзя было спросить про 80-е и ленинградский андеграунд, про «Сайгон» и новую академию, про Новикова и Гурьянова, Вихарева и Гончарова, Матвееву и Тобрелутс, Самонова и Пиганова; про блеск, и декаданс, и отвратительную нормальность; про Белослудцева, про Смелова, про Сироткина. про Петроград, Петербург и Ленинград, про выставки на Дворцовом и выставки в Музее этнографии; про 9 лет в библиотеке и 2 года в армии; про Италию двенадцатилетнего ленинградского мальчика, про русскость русского искусства; про студенчество и подполье, запрещенную тему диплома и почему истфак окончил в 31; про 90-е и «Коммерсантъ» с текстами о Фассбиндере и Пармиджанино для несуществующей буржуазии; про Агатовые комнаты и город, которого больше нет; про людей умных, шикарных, упоительных, манящих; про Блока и Кузмина; про чувственность и бесчувствие и нежность без любви; про лучший на свете вид из кабинетного окна на Биржу; про Висконти и Манна; про одиночество и память; про любимого Понтормо и загадку «Сна Рафаэля»; и не осточертело ли всё это в конце концов. мне так жаль, что этот человек, изысканный, как проза роб-грийе, и, как проза жене, прекрасный, посажен здесь, чтобы выбирать любимые римские вещи, скучный интеллектуал, хранитель кабинета, а он ну, хулиган, герой и парадоксов друг, один из самых интересных людей, по-русски думающих никто этот комментарий не прочтёт, и пишу я его, чтобы просто лишний раз не переживать.
 
Почему Италия? Интервью с Аркадием Ипполитовым

19 сентября 2018 года

Книги Аркадия Ипполитова в Российской государственной библиотеке не стоят на полках подолгу. Их заказывают и читают и специалисты, и студенты: Аркадий Викторович говорит просто о сложных и глубоких вещах.


Аркадий Ипполитов — искусствовед, старший научный сотрудник отдела западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа, хранитель итальянской гравюры. Куратор выставочных проектов в России и за рубежом, среди которых «Роберт Мэпплторп и классическая традиция. Искусство фотографии и гравюры маньеризма» в Эрмитаже, «Палладио в России: от барокко до модернизма» в венецианском музее Коррер, музее-заповеднике «Царицыно» и музее архитектуры имени А.В. Щусева, «Тузы, дамы, валеты» и «Люди должны быть разными» в музее-заповеднике «Царицыно», «Roma Aeterna. Шедевры Пинакотеки Ватикана» в Государственной Третьяковской галерее. Автор книг «Вчера, сегодня, никогда», «„Тюрьмы“ и власть. Миф Джованни Баттиста Пиранези», «Якопо да Понтормо. Художник извне и изнутри», «Ожидатели августа» и других. Известны и пользуются большой популярностью книги из цикла «Образы Италии XXI» — «Особенно Ломбардия» и «Только Венеция».

В начале сентября Аркадий Ипполитов посетил Российскую государственную библиотеку и ответил на несколько вопросов сотрудников отдела редакции сайтов РГБ.

— Следуя вашему стилю заголовков: почему Италия? Так сложилась профессиональная карьера, или вас что-то личное связывает с этой страной?

А. И.: С четырнадцати лет я решил заниматься итальянским маньеризмом; в двадцать четыре я женился на итальянке; в двадцать девять я стал хранителем итальянской гравюры в Эрмитаже; в Италию, в Рим, приехал первый раз в тридцать один; написал три книги про Италию: Ломбардия, Венеция и Рим; сделал массу проектов, связанных с итальянским искусством; сейчас подготовил выставку русской живописи, которая в ноябре состоится в правом крыле собора Святого Петра в Риме. Италия для меня не просто связь, это часть моей жизни.



— 10 лет вы работали в библиотеке. Что для вас библиотека?

А. И.: Я десять лет, с двадцати до двадцати девяти проработал в Библиотеке Эрмитажа, был просто библиотекарем. Сейчас, уже подходя к концу второй половины жизни и выйдя из сумрачного леса, я, «мгновенно пробежав умом Всю цепь того, что прежде было», могу сказать, что это был самый важный период моей жизни. Я до сих пор живу тем, что я набрал в библиотеке. Библиотека Эрмитажа была лучшей искусствоведческой библиотекой в Советском Союзе и остаётся лучшей в России. Её смысл определялся даже не положением Эрмитажа в Ленинграде и СССР, а его положением в мире. Именно там я выучил историю искусств. В Библиотеке Эрмитажа всё было прекрасно: и книги, и интерьер, и люди. В ней, кстати, когда я пришёл, был целый цветник обаятельных и очень элегантных женщин, чудесный состав, подобранный замечательным директором Матвеем Александровичем Гуковским. Они все были меня старше — непонятно, насколько, — но от этого были ещё более прекрасны. Прямо как Бель да Коста Грин (Belle da Costa Greene), легендарная заведующая нью-йоркской Библиотекой Пирпонта Моргана.

Афроамериканка, она была известна своими сногсшибательными туалетами в высшем обществе и в ответ на упрёк в излишней приверженности к гламуру произнесла чудную фразу: «То, что я библиотекарь, ещё не значит, что я должна плохо одеваться».

— Какие библиотеки, в которых вы бывали, вам особенно дороги?

А. И.: Конечно же, среди всех других библиотек, великолепных, богатых, полных, удобных и т.д., мне дороже всего Библиотека Эрмитажа и моя собственная.

— Что привлекло ваше внимание в библиотеке Венеции?

А. И.: В Венеции много библиотек, вы наверняка имеете в виду шедевр Сансовино, Biblioteca Marciana, что лучше всего перевести как Маркова Библиотека, а не библиотека Святого Марка, ибо панибратское название, опускающее святость, лучше передает её близость к Богослову. Что же там может больше всего привлечь? Конечно, потолок, расписанный Тицианом, Веронезе и Тинторетто.


— Как вы относитесь к творчеству Умберто Эко?

А. И.: Я считаю Умберто Эко лучшим эссеистом Европы конца двадцатого века. Любая его книга, пусть даже и не самая лучшая, как его последние «романы», много чего добавляет. Но для меня Эко важен не только как филолог, писатель, лингвист и мыслитель, но как новая фигура, определяющая начало нового тысячелетия.

— Кто ваш читатель? Вы представляете себе определённый образ, когда пишете, или считаете, что ваши книги сами найдут того, кого нужно?

А. И.: Мой читатель тот, кто читает мои книги. Нет, никакого определённого образа передо мной не стоит.

— Книга и гаджет. Они соперничают или дополняют друг друга? Хотели бы вы сделать интерактивную книгу — чтобы читатель мог, не откладывая текст в сторону, сразу увидеть и рассмотреть то, о чём вы пишете?

А. И.: Безусловно, дополняют. От книги никто не откажется. Я вижу по своему сыну и его друзьям: они вовсю пользуются гаджетами, но читать книгу — это особое занятие, входящее в круг повседневных дел. Причём именно книгу, а не «текст», во что, с лёгкой руки французских интеллектуалов, слишком много говоривших только для того, чтобы говорить, превратилась современная литературная деятельность. Я с гаджетами не слишком близок. Да, интерактивная книга — чудесно, этого хочу даже не столько я, сколько мои читатели, не раз мне об этом говорившие, но если такая книга появится, то делать её буду не я, а специалисты.

— Правомерно ли сочетать несочетаемое? «Читать модно» — нет ли здесь противоречия?

А. И.: Никакого. У варваров, Рим разрушивших, читать было не модно, а у римлян — модно. Модно было читать в конце XVIII— начале XIX веков, отсюда и Татьяна Ларина. Очень, надо сказать, модной женщиной стала. Прямо — Дапкунайте. Мне недавно моя лондонская приятельница рассказала, как продавала свою квартиру. Пришёл страшно элегантный риэлтор, который увидев dvd-плеер, какой-то шикарный, подаренный ей при вручении BAFTA, сказал: «Вы это, пожалуйста, уберите, а то подумают, что здесь живут какие-то очень престарелые люди». Она тут же смущённо спросила: «А книги тоже убрать?» Ответ был: «Нет, оставьте, они снова в топе, несмотря на пыль, у меня даже некоторые клиенты специально их закупать просят». Ну и что, плохо ли?


— Вы были куратором выставки «Шедевры Пинакотеки Ватикана». Не могли бы рассказать немного об ответной выставке?

А. И.: Идея выставки «Русский путь. От Дионисия до Малевича», что состоится в выставочном зале Пинакотека Ватикана, расположенном в Браччиа ди Карло Маньо, галерее в колоннаде собора Святого Петра, — показать духовный путь русского. В России искусство никогда не рассматривало искусность как цель. Канон в русской традиции всегда важнее маэстрии, это определяло иконопись, в которой индивидуальные физические качества были гораздо менее важны, чем её надындивидуальное метафизическое значение. Результатом стало то, что в девятнадцатом веке в русской критике появилось определение «главная картина». Под ним подразумевалась не просто живописная работа высокого качества и веха в художественной жизни, но важнейшая веха на духовном пути нации. При этом мастерство и качество живописи не то что отрицаются, но уходят на второй план в сравнении с духовной значимостью произведения. Главные картины воспроизводятся в учебниках, их знает — или должен знать — каждый школьник, они отпечатываются в сознании как матрицы национальной идентичности, и сопровождают тебя — хочешь ты этого или нет, не имеет значения, — всю жизнь в многочисленных воспроизведениях, лозунгах, рекламах и карикатурах. Вот выставку таких главных картин, соединяя иконопись с XIX и XX веком, мы и собрали. Всего пятьдесят две работы: прекрасная иконопись, «Явление Христа народу» в варианте Русского музея, «Тройка» и «Утопленница» Перова, «Христос в пустыне» и «Неутешное горе» Крамского, «Не ждали», «Крестный ход в Курской губернии», «Перед исповедью» Репина, «Над вечным покоем» Левитана и «Демон (сидящий)» Врубеля, и Филонов, Кандинский, Малевич, Петров-Водкин, Кустодиев. Это размышление русскости русского искусства.

— Ваша новая книга называется «Просто Рим». Расскажите, пожалуйста, о ней.

А. И.: Это первая часть книги о Риме, самом сложном городе в мире. Что я могу сказать? Я неделю тому назад сдал её корректору после редактуры. Могу только пока сказать, что она должна выйти как раз к выставке в Риме, что книгу написать мне было очень трудно и что я очень старался.


knig1.jpg
 
Хранитель древностей. Ангелы и демоны Аркадия Ипполитова
07 ноября 2023

Елена Фанайлова


Памяти эстета и этика

“Сейчас такое время, что если ты не сидишь в тюрьме, то не можешь считаться приличным человеком”. Аркадий Ипполитов, из разговора с театроведом и писателем Сергеем Николаевичем, процитировано с согласия последнего.

О, это умозаключение весьма похоже на Аркадия. Он имел дело с роскошью былых времён, но ощущал себя порой пролетарием умственного труда, и уж тем более – человеком, включённым в современную историю. Он написал более 600 искусствоведческих работ и около 30 книг. Самая известная широкому читателю трилогия – “Образы Италии” (оммаж классической книге Павла Муратова): “Особенно Ломбардия”, “Только Венеция”, “Просто Рим”.

Искусствовед, куратор, эссеист, преподаватель, писатель Аркадий Ипполитов вовсе не был “хранителем древностей”, что предполагалось его официальной должностью хранителя итальянской гравюры Эрмитажа. Как и герой известного романа Юрия Домбровского, он стремился соединять в своём уме, в своих статьях и выставочных проектах старое и современное искусство, Роберта Мэпплторпа и Якопо Понтормо, Рубенса и Гринуэя, итальянских маньеристов и Энди Уорхола.

Сейчас такое время, что если ты не сидишь в тюрьме, то не можешь считаться приличным человеком

В конце восьмидесятых Ипполитов публиковался в журнале “Декоративное искусство”, одном из первых почтенных изданий, где появлялись тексты не о декоративности (тогда ей было отведено скромное место в официальном советском списке искусствоведения), а о европейской культуре без цензуры. Он излагал теории Якоба Буркхарда и Эрвина Панофски применительно к воображаемому пространству местной эстетики, как если бы у этой локации была надежда на этическое спасение. Объяснял, что значит оптика сложных объемов и графики Пиранези, с его теорией тюрем и пыток (из этой статьи затем выросла выставка о Пиранези и каталог к ней). С исторической перспективы осмелюсь сказать, что работа Ипполитова в девяностые и нулевые воплощала некоторую наивность русского постперестроечного просвещения, адепты которого верили в европейский путь развития России. Он сделал более 20 выставок современного российского искусства (подчёркиваю, только современного, contemporary art, его "классический" список гораздо шире). Список его статей в “Коммерсанте” и других демократических изданиях нулевых и десятых годов более чем впечатляет. В русском художественном контексте он искал и находил прямые аналогии с Европой, см. его проект Палладио в России, или его последние крупные кураторские работы, “Ватиканский проект. Roma Aeterna” в Третьяковке, и “Русский путь. От Дионисия до Малевича” в колоннаде собора Св. Петра в Риме.

Он был очень успешным международным куратором. Он жил крайне скромной бытовой жизнью. Его богатством была небольшая квартира недалеко от Эрмитажа и вид на Неву из рабочего кабинета. Он одевался как денди, вёл себя порой как аристократ, а порой как хулиган. Очень любил маму и сына. Немногих близких друзей. Подружиться с ним было нелегко, но он был очень верным другом. У него были две яркие жены, итальянка и русская, и масса поклонников и поклонниц.

У меня остались два рабочих воспоминания об Аркадии. Первое: он привёл меня на свою выставку “Похождения повесы. Хогарт, Хокни и Стравинский” через служебный вход – это было как увидеть тайную изнанку театра. Нас выгнали смотрительницы за незаконное вторжение, авторитет куратора не сработал, но Аркадий не рассердился, а рассмеялся. Второе: мы гуляли по Петербургу и заговорили о том, что он планирует выставку, посвящённую Ксении Петербургской, как она ходила в одежде своего мужа после его смерти и творила чудеса под его именем. Это был тайный разговор о трансгрессии и трансвестизме в свете метанойи.

Ипполитов был очень питерским человеком. Холодность Питера, меланхолия и депрессия города отражены в его поразительной прозе. Меланхолия была одним из его повторяющихся сюжетов, и личных, и кураторских. Столица бывшей империи и её жители должны быть подвержены меланхолии, как известно из истории времён распада Рима. В его мрачном тексте про Летний сад в ноябре, где он предсказал свою смерть, есть, впрочем, и невероятно едкие пассажи о вкусе и манерах власти, что советской, что актуальной. И фрагмент о “Зеркале” Тарковского, который выражает идеальное, но несбывшееся: “Маленький мальчик, листающий книгу о Леонардо в осеннем саду, – это наше всё, это символ России, это главная ее ценность, встреча прошлого и будущего, дитя и титан, традиция и современность…”

Он был подлинный ангел, но как будто с поврежденным крылом

Во всём его земном облике просвечивали некоторые метафизические черты. Он был подлинный ангел, но как будто с поврежденным крылом. В личном общении то чистый ангел, то совершенный демон. В спорах о культуре и времени, о том, что такое красота и что такое правда, его суровость не имела границ. Для интересующихся историей вопроса: он не хотел обсуждать последние публичные заявления администрации Эрмитажа, считая это ниже своего достоинства. Я слышу его специальную интонацию, когда читаю фразу из интервью 2016 года: "Всё, что говорит мой директор, верно априори".

Он был так красив, одновременно физически мощен (очень высокий, прекрасно сложённый) и одновременно хрупок, что я поражалась, зачем он вообще дан этому падшему миру, еще до всякого ада, в который Путин превратил Россию в феврале 2022 года. Аркадий был так значителен для метафизики красоты, что я не удивлюсь, если он сейчас в раю художников Возрождения. Даже не в Лимбе, если следовать логике Данте.
 
Очень интересный человек был..

Петербургский мифограф

Умер Аркадий Ипполитов

Не стало одного из самых известных современных русских искусствоведов Аркадия Ипполитова — многолетнего сотрудника Эрмитажа, эссеиста, писателя, публициста, влиятельного интеллектуала, выставочного куратора с мировым именем. Он скончался в своей квартире в Санкт-Петербурге на 66-м году жизни. С коллегой и «последним петербургским денди» прощается обозреватель “Ъ” Кира Долинина.

Начинать некролог с личных воспоминаний — не самый приличный прием. Но в случае с Аркадием Ипполитовым личная встреча (будь то с его текстами, выставками или им самим) почти всегда — сильнейшее впечатление. Это стало понятно хотя бы по первым откликам на его смерть в соцсетях: как он сам вспоминал об острейшем переживании при знакомстве с книгами Пруста, «Петербургом» Андрея Белого или фильмами Гринуэя, так его знакомые / читатели / поклонники / приятели вспоминают сейчас о встрече с ним. «Он читал нам лекции, ему было скучно с нами, но как же прекрасно он скучал…»; «красивый Ипполитов, которому было чуть за сорок, читал плохо, отвлекался и завораживал. Он говорил очень медленно, а я не успевал за ним записывать. Иногда было нечего, но во всем существе ощущались не вполне понятные перемены. Такой феномен насыщенной интонации»; «была Олимпиада 1980-го, и я спешила к туристам, за кофе мы так серьезно заговорились об искусстве, что вдохновенный Аркаша, выходя из дома и продолжая беседу, остался в тапочках. Мы заметили это, лишь дойдя до канала Грибоедова, и очень развеселились»…

Мое первое впечатление того же рода: мне было 17 лет, когда я увидела высокого тонкого молодого человека, который поднимался по Театральной лестнице Эрмитажа, накинув шубу на одно плечо, она была длинной, рыжей и струилась по ступенькам, как королевская мантия.

Это воспоминание — даже не о его немыслимой красоте, совершенно бесспорной тогда, а о телесной и внешней свободе, умении подчинять себе пространство и время. Таким он и оставался до самого конца.

Сегодня при вчитывании в его биографию кажется, что все в ней имело какой-то значимый смысл. Так всегда и бывает, когда уходят крупные фигуры. В биографии Аркадия Ипполитова есть несколько важнейших точек: ленинградский мальчик из коммуналки ходил в искусствоведческий кружок в Эрмитаже, где ему повезло с руководителем, прекрасным специалистом Еленой Вагановой — потом он станет ее любимым студентом.

Провалив вступительный экзамен в университет, он попадает в армию, где «дневальным в штабе прятался на потайной лестнице и предавался восторгу» чтения «Под сенью девушек в цвету».

Дело, конечно, не столько в Прусте, сколько в двух годах, после которых он все-таки оказывается на истфаке ЛГУ, более старшим и куда более начитанным, чем другие студенты. В 1978 году (на 45 будущих лет) он приходит в Эрмитаж, единственное место работы, которое тогда для него имело смысл. Но до того, как стать «научным сотрудником» и быть допущенным до «вещей», по законам эрмитажной иерархии нужно было «побегать» (хранителем итальянской гравюры он стал только в 1987-м). Ему повезло — десять лет он проработал в научной библиотеке музея. Место, прямо скажем, по той же иерархии не самое престижное, вот только для Аркадия это оказался Клондайк: никто из вечно сменявших друг друга лаборантов библиотеки не прочел в ней столько, сколько он. Невероятная эрудиция и начитанность, которой восхищались все работавшие с ним, были плодом этих лет. И еще одного поражавшего его учителей качества, сформулированного Вагановой: «дара художественного видения», в который входила не только уникальная память на визуальные образы, Божье благословение для искусствоведа, но и талант сопрягать вещи настолько неочевидные, что это сопряжение казалось сначала чистой бравадой, если не провокацией.

Эрмитажная жизнь не была для него безоблачным счастьем: дрязги, сплетни, зависть, попытки подсидеть, а то и уволить, но главное — несоразмерность его таланта и знаний привычной усредненности возможностей большинства коллег.

Будучи уже в 1990-х одним из самых заметных питерских кураторов, умевшим с невозможным изяществом соединить современное и классическое искусство, в «своем» музее он получил право на выставку только в 1998-м.

Самый блистательный его период пришелся на 2000-е, когда он стал эрмитажным координатором в российско-американском музейном проекте «Эрмитаж-Гуггенхайм». Его выставку «Роберт Мэпплторп и классическая традиция: фотографии и гравюры маньеризма» (2004–2005) до сих пор приводят в пример студентам по обе стороны Атлантики.

С «Эрмитажа-Гуггенхайма» началось его сотрудничество с Зельфирой Трегуловой, которая, в отличие от Михаила Пиотровского, давала Ипполитову делать самые невероятные проекты: «Палладио в России. От барокко до модернизма» (Венеция, 2014, и Москва, 2015); «Шедевры Пинакотеки Ватикана» (Москва, 2016), ответный «Русский путь. От Дионисия до Малевича» (Ватикан, 2018) и др. Ее вера в него была абсолютной: «С Аркадием можно было работать только по принципу: либо ты отдаешь ему все и веришь, что лучше его никто не сделает, либо не делаешь вообще». Будущей весной в Нижнем Новгороде должна была открыться еще одна их совместная выставка — «Русская ярмарка». К великому сожалению, Ипполитов успел сделать к ней только отбор произведений (что, правда, в его случае уже само по себе есть авторское высказывание).

Выставки Ипполитова вошли в историю, тут нет сомнений. Однако это искусство слишком временное. Наследие, оставленное им,— прежде всего книги.

В какой момент музейный куратор, автор каталогов и эссе, публиковавшихся “Ъ”, «Русским телеграфом», «Снобом», «Русским пионером» и пр., стал писателем — точно и не скажешь. Гораздо важнее, что в какой-то момент он сам себя стал таковым чувствовать и представлять.

В логоцентричной России назвать себя писателем — это как самому себе орден повесить. Но Ипполитов этот орден заработал: около 30 книг, не считая каталогов, почти каждая из которых вызывала интерес, шум, споры, иногда скандалы, иногда премии. Сначала казалось, что это прежде всего искусствоведение.

Однако он сам сформулировал жестко: «Моя книга не архивная, а кабинетно-литературная».


Его заваливали указаниями на фактологические ошибки и неточности, но сам себе он назначил иной жанр: даже в книге о его самом любимом художнике Якопо Понтормо (2016) текст как таковой, литература, главенствовал над историческим комментарием и искусствоведческим анализом. Это был его выбор.

Тексты Ипполитова завораживают одних и раздражают других. И то и то — большие чувства. Тексты эти многословны, с труднейшими разворотами и словесными фигурами, со скачками по эпохам и странам, скорость перехода в которых мало кому доступна, с пронзительными вдруг личными пассажами, с выходами в философию и чуть ли не метафизику. Сегодня ретроспективно видны два главных героя этой прозы: сам автор и его город. И этот город не Рим, как кажется любителям околокнижных скандалов, а Петербург. С ним Аркадий Ипполитов жил в одном ритме, его парадную и дворовую части он видел каждый день, когда шел из своей квартиры в начале Невского проспекта на службу в эрмитажный кабинет с видом на Неву. С этим городом он пережил взлет уличной и телесной свободы конца 1980–1990-х, с ним он последние годы переживал умирание своего мира. Когда стало известно о смерти Ипполитова, один из коллег процитировал кусок из его эссе 2013 года: «Как-то, глядя в ноябрьское небо, в гравюрной серости схожее с небом в Melencolia I (имеется в виду знаменитая гравюра Альбрехта Дюрера "Меланхолия".— “Ъ”), я с устрашающе отчетливой ясностью понял, что в ноябре я умру. Будет обычный ноябрьский день, холодный и ясный, с низким, медленно, но отчетливо катящимся по холоду синевы шаром, и все будет, как всегда. Где-то будут пить чай, где-то — греметь взрывы, где-то будет невероятно холодно, а где-то — стоять невыносимая жара; кто-то покончит с собой, а кто-то родится, где-то объявится невиданный доселе вирус, быстро распространяющийся, поражающий виновных и невинных гнойными язвами, а где-то найдут вакцину против него. Меня же в этом не будет, я умру, я это отчетливо понял». Он оказался так трагически прав, а мы тогда не поняли: могли бы эти десять лет говорить ему важные слова чаще и честнее.
 
Пиранези, муза Фуко
16.01.12

АННА МАТВЕЕВА о выставке гравюр Пиранези в Эрмитаже

В Эрмитаже, как и вообще в российских музеях, крайне мало сотрудников, обладающих индивидуальным кураторским почерком. Среди них Аркадий Ипполитов, несомненно, один из первых. Мрачный эстет, декадент, любитель шокирующих противопоставлений, совмещающий то Рубенса с Гринуэем, то Мэпплторпа с нидерландскими маньеристами, Ипполитов, возможно, не самый остромодный, но точно самый изощренный интеллектуал отечественного кураторского цеха. Работая в Эрмитаже, он имеет доступ к обширнейшему меню художественных деликатесов из фондов музея плюс к межмузейным связям. Сам же Ипполитов занимает должность хранителя итальянской гравюры, так что выставка Пиранези и его современников подбиралась им из собственных закромов.

Гравюры Пиранези, выставленные в Эрмитаже, – несомненные пиранезианские хиты. В особенности это касается серии Carceri («Темницы»). Весь двадцатый век был одержим этими сюрреалистическими пространствами, их воспели все: от Томаса де Куинси, который в «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум» напрямую размещает наркотические видения своего героя именно на пиранезиевских листах, до Мишеля Фуко, сделавшего тюремный проект Пиранези метафорой всей европейской цивилизации Нового времени.

Тюрьмы Пиранези резко отличаются от других его архитектурных фантазий, даже того же периода (Carceri – довольно ранняя серия). И тем более отличаются от того Пиранези, которого ценили современники: зрелого, спокойного автора классических и барочных ведут. Тюрьмы даже по рисунку гораздо более экспрессивны, горячечны. Все и всегда сравнивают их с бредом, кошмаром, каким-то прорывом подсознательного. Теряющиеся в темноте и высоте колонны. Цепи и кольца для крепления пут, вмурованные в стены и балки. Пешеходные мостки на страшной высоте. Разводные мосты, повисшие внутри здания. Разбегающиеся в разные стороны коридоры с камерами. Массивные камни, сложенные в пилоны и арки. Переплетенные и изгибающиеся под неестественными углами лестницы, отсылающие через века к геометрическим парадоксам Эшера. Инфернальная машина для лишения свободы, изображенная с драматизмом, избыточным для поклонника классической красоты. Зато романтики подняли Пиранези на щит, а с начала ХХ века список его поклонников и вовсе рос в геометрической прогрессии.

Основу выставки составили три серии гравюр Пиранези: Carceri, Grotteschi и Prima Parte, вместе составляющие альбом Operi Varie 1750 года. Первоначально альбом входил в коллекцию графа Брюля, и в ее составе в 1768 году – еще при жизни Пиранези – был куплен императрицей Екатериной II для Эрмитажа. Плюс к «тюремной» теме добавлено несколько поздних авторских вариаций: уже в зрелом возрасте Пиранези переработал те же доски, еще добавив резкости штриху и жути сюжету.

Ипполитов не был бы Ипполитовым, если бы просто выставил эрмитажные богатства: его конек – показывать не вещи, но контекст, а еще лучше – самостоятельно создавать его, соединяя разные эпохи и жанры. На сей раз куратор обошелся «малой кровью»: отказавшись от эпатажных современных аллюзий, он дополнил пиранезианский ряд гравюрами других итальянских мастеров XVIII века. Кто-то из них повлиял на мироощущение и архитектурный вкус Пиранези, на кого-то повлиял сам Пиранези. Присутствие на выставке гравюр Пьетро Гозага или Джузеппе Валериани делает Пиранези «первым среди равных» в художниках воображаемой архитектуры. Жанр воображаемой ведуты был популярен: графики с упоением рисовали свои идеальные города – с просторными площадями, помпезными памятниками, роскошными дворцами и богато украшенными триумфальными арками. В этой «бумажной архитектуре» XVIII столетия поражает внимание к деталям, проработка декора – каждая финтифлюшка занимает художника ничуть не менее (но и не более), чем общий ритм и стройность линий. Современники ценили это и в Пиранези, и в его коллегах: прижизненную славу ему принесли именно ведуты, торжественные и гармоничные. Но со временем отношения Европы с гармонией трагически усложнились, и на сцену вышел вот этот, другой Пиранези с его зловещими и величественными руинами и тюрьмами.

Анна Матвеева
 
Сверху